Как я не украл
КРАСНЫЕ И БЕЛЫЕ
Как я не украл
Константин Бальмонт
поэт
Париж
1264
Как я не украл
Демонстрация работниц на Красной площади по случаю открытия II конгресса Коммунистического Интернационала, 1920

Константин Бальмонт, великий русский поэт, один из виднейших представителей русской поэзии Серебряного века покидал Россию дважды. Второй раз – в мае 1920 года. Его очерки гораздо менее известны, нежели стихи, поскольку публиковались, в основном, в эмигрантской прессе.  «Как я не украл» - зарисовка о жизни литератора в советской Москве. 

Москва 1920-го года. Кто ее знал тому не нужно никаких описаний. Он ее не забудет. Кто ее не знал, тот ничего не поймет из моих слов. И мало у меня сейчас слов, чтоб говорить.

Ранняя весна. Сколько истомного очарования в мартовском ветре! Он тем сильнее зовет вдаль, чем явственнее знаешь и видишь, что ты прикован к данному месту и отовсюду окружен препятствиями, угрозами, нуждой и злополучиями. Я изнемогал, но верил, однако, вопреки всяким вероятиям, что меня выпустят заграницу. Почему верил? Потому что очень этого хотел. Когда хочешь чего-нибудь всеми силами души, в сердце возникает стальная упругость, и тайно воспринимаешь все приметы, и самое Солнце, и весенний ветер, своими соучастниками.

Мне только что назначили паек. Это было тоже вопреки всяким вероятиям. Соответствующие учреждения, точнее, лица, ими заведующие выделили из многих чисел писателей и ученых, семнадцать человек, и назначили им так называемый профессорский паек. Я был в числе этих избранных. Что? Как? Почему? Я не верил собственным чувствам. За все три года, что я прожил в Москве с воцарения большевизма, я не только не служил ни в одном учреждении ни одного дня, ни часа, но, кроме того, пока еще были какие-нибудь лекции либо другие публичные выступления, я пользовался каждым случаем, чтобы сказать перед слушателями такие чёткие и выразительные слова, за которые других расстреливали или, по крайней мере, ввергали в узилище. Взять или не брать паек, такого вопроса во мне не возникало. У меня все отняли. Любая собственность, находившаяся в руках у отнявших у меня мое, тем самым становилась в известной мере моя. Не взять свое  –  просто глупо. Да притом у меня на руках было три существа, которые уже давно вместе со мною голодали. Итак, о чем разговаривать? Некоторые обстоятельства в уродливых условиях жизни из неестественных становятся вполне правильными и естественными.

Нужно идти за пайком. А идти надо с Арбата чуть не через всю Москву, к далекой заставе за Красными Воротами. Одна из тех, что вместе со мною таяли и чахли в скудной нашей жизни, вызвалась сопровождать меня, чтобы на обратном пути помогать мне нести домой драгоценный груз съедобы. Сердце у меня двояко слабое, и я охотно на это согласился. Мы вышли ранним утром, чтоб поспеть к указанному сроку, в одиннадцать часов утра.

Утро было свежее. Вчера подтаявшая земля подмерзла, хотя Солнце грело сильно, несмотря на ранний час. Весело было мне ступать по московским улицам в своих неправдоподобных зеленых валенках. Зеленых, правда, не как изумруд, но как сукно ломберного стола, за которым не одна была разыграна колода карт. Так ведь оно и было. Незадолго перед этим, я ночью утопил в глубоком сугробе свои калоши, ходил без оных, простудился почти смертельно, и слег. И некоторая сердобольная дама, мне незнакомая, но любившая мои стихи, узнав о моем несчастии, смастерила мне из зелёного сукна, содранного со стола, превосходные валенки, шествуя в которых я быль горд, как кот в сапогах. Я шел и вспоминал, что дама по уговору должна была получить за свою работу, вместо обычных денег, то есть вместо тысячи рублей, всего около сотни. Впрочем, я подарил ей еще, моею рукой написанное, стихотворение. Ведь были же всё-таки божьи души и в том смертоносном воздухе. Пожалуй, их таких, подобных, просветленных и по-человечески чувствующих другого человека, куда больше было там, чем здесь, в обветренной пустоши изгнанничества.

Шагай, – дошагаешь. Я весело шагал. Путешествие мое походило на некую завоевательную экспедицию. Давно уже миновали мы всякие Водопьяные переулки и приближались к Лефортову. Мы дошли до места назначения. Кругом была предвокзальная местность. Большие брошенные здания недействующих заводов и тут же рядом неистовое количество домишек похожих на вымысел, деревянных хибарок, явно относящихся не только к другому веку, но и к другой эпохе, напоминающей время свайных построек. Все эти живописные очаровательности, кажется, пошли позднее на растопку.

Мы пришли вовремя. Но нам сказали: «Ждите. Завтракают». И мы, присев на разогретый Солнцем помост какого-то сарая, покорно ждали два часа. Говорить было не о чем. И куревом утешиться удалось лишь в малости, ибо в кармане нашлось только четыре папиросы. Позволил себе выкурить две.

Наконец, нас пригласили войти в какое-то полуподземное помещение, комната, похожая на плохонькую лавку, где мы все, заинтересованные в пайке, толпились плечо к плечу с одной стороны, желтоликие, с обтянутыми лицами, с глазами, боявшимися выразить свою голодную суетливую радость на предстоящую получку, а с другой, за прилавком, дородные, краснощекие молодцы, заведовавшие выдачей съестного. Они все были дюжие и веселые. Да чего ж? От даровых хлебов кровь играет. И надсажаться им не над чем было. Вручить безгласному профессору полпуда баранины или отсыпать беллетристу с разбегающимися глазами добрый куль селедок, разве же это работа? Так, упражнение одно рук мускулистых, которые без движения вовсе ведь завянут.

Я стоял и смотрел. Не рассказчик я, не беллетрист, но люблю смотреть человеческие лица, и по выражению их, без затруднения, умею читать, что у этих людей на душе и в уме. Дюжие молодцы смотрели на нас так, как и я и мои братья в детстве смотрели на приведенных живодером кляч, коим предназначено было быть зарезанными для собачьего корма. И смотрели они также, как смотрят на стены и на потолок,  – призывая их безмолвно во свидетели бессмыслия,  – слуги причудливого господина, затеявшего свершение дела неразумного, убыточного и бесполезного и поручившего им, слугам, выполнение этого вздорного занятия. Ну что ж, подчиниться нужно, коли барин велел! А только совсем это зря –  собачью сыть, узкобоких кляч, овсом прикармливать.

Взор мой приковался еще к двум предметам, которые скоро совсем поглотили мое внимание. В дальнем углу, вправо, красовался огромный круг швейцарского сыра, а совсем близко от меня, так близко, что протяни через прилавок руку и достанешь, большой ларь, открытый, с крупными кусками колотого сахару, белого, обворожительно-белого, какого я, кажется, прямо с детства своего не видел. Сыр я люблю. Сыра я не едал тогда уж года два. Сыр вещь великолепная. Кто не любит сыра? Ворона и та. И лиса тоже. Лисы, они хитрые. Все добудут. Вон у них какой сыр. Не видывал такого нигде, даже в Швейцарии, ни в Голландии. Эх, кусочек бы. И кому он достанется? Не профессорам и не писателям. В нашем пайке он не помечен, ни сахар. Верно Володьке, племяннику моему. По младости лет своих, принять он был в какой-то детский приют. И рассказывал мне однажды, что у них в приюте кормят детей всегда одним и тем же,  – гуртом, без послаблений, и уж если одно, то одно, истинно и точно, без прибавки хоть корки хлеба. Месяца два пшенной кашей кормили, только ею и ничем иным. Потом месяца три только морковью. Это хуже. А вот последнее время, так прямо невмоготу. Во весь месяц ничего не ели, кроме сыра. С души воротит. Как увидишь сыр, в глазах потемнеет. Иной раз лучше ничего не поешь, только бы к сыру не притронуться.

Что кому. Я бы дорого дал за кусочек сыру. Я бы повеселел, знаю. Остроумие бы ощутил, с которым давно простился. Стихи бы написал, они больше не приходят. Но что сыр. Вот этот сахар так сахар. На Смоленском рынке, когда есть деньги, покупаю куска по два  ––  по три. Тонкая маленькая плиточка по шестьдесят рублей штука. Желтенький тот сахар, дрянь, нечистый он, бабы его в руках долго мусолят, прежде чем кто-нибудь вынет из дырявого кармана, вздохнувши, шестьдесят рублей да еще шестьдесят да еще шестьдесят. Дома у меня осталась больная. Как начнет кашлять, так уж и не кончить, пока ей не дашь кусочек сахару. Того, поганого, со Смоленского рынка. А домашний белый, чистый сахар. Крупный, точно изваянный нарочно такими разноугольными кусками. Сколько тут геометрических фигур. Сколько раз одним куском, разбив его на маленькие кусочки, можно усладиться, усладить, остановить кашель, – малую щепотку настоящего чаю,  –  такой бывает у нас иногда, – превратить в праздник и в полную убеждённость, что ты жив, что жизнь не разрушена, что есть правда и красота, и ты не забит заживо в гроб. 

Меня тянуло неодолимо. Пожирая взглядом белый сахар и следя уголком глаза за лицами молодцов и за всем окружающим, я решил, улучив минуту, быстро протянуть руку и схватить кусок или два. Едва эта мысль возникла во мне с четкостью, вся кровь прилила к моему сердцу, и я почувствовал свежесть моих щек. Взять или не взять? Взять или …. Кругом руки поднимались и опускались. Приносили и выносили что-то. Упаковывали, выдавали, брали, завязывали, смеялись, переговаривались. Кто-то смотрел на меня пристально. Нет, мне показалось. Краснощекие молодцы весело делали пустое, зряшное дело. На людях что ни делать, все – весело. 

Мысль, что меня могут увидать, когда я схвачу два куска сахару,  – нет, один, один легче, два могут зацепиться один за другой, – нестерпимая мысль эта пронизала меня унижением невыносимым. Но и желание было невыносимым. Несколько раз я мысленно прицелился и представил себе, как я это сделаю. Сердце мое билось мучительно.

Благодарение глупому, грубому, толстому, скупому, жадному, корыстному, краснорожему, противному, глазастому подростку, лет пятнадцати,  – подлый возраст, благодарение мое сейчас тому молодцу, что прямо взглянул в мои глаза и прочел в них все, что происходило в моей душе. Он уж загодя высматривал меня, длинноволосого. Конечно же, глаза мои были воплощенною жадностью горячего желания. Молодец вольготно подошел к ларю, скосил глаза на сторону и захлопнул крышку.  

Я никогда не крал в жизни ничего. Не крал даже и в детстве, когда мои братья и товарищи запросто лазили в сад к соседу за яблоками, которых и в нашем саду всегда бывало более, чем довольно. Украл ли бы я тогда кусок сахару или не украл бы, если бы мне не помешал тот подросток? Не знаю. Может быть, нет, может быть, да. Не знаю, сколько бы я сейчас об этом ни размышлял. Но я знаю, что этот скупец чужого добра заставил мою кровь отхлынуть от моего стеснённого сердца. Оно стало биться ровно и щеки перестали быть прохладно-свежими. 

С двумя тяжелыми мешками мы вышли из тёмного помещения на светлую волю. Солнце слепило и грело почти по-летнему. Мне казалось, что я был в застенке или в аду, но что опять я живой и свободный. Но нести съедобу было тяжело. А не украденный кусок сахару, должно быть, магически вошел в мое сердце, расплавился там, как свинец, и сердце стеснилось опять так, что с полдороги я отдал почти всю тяжесть той, далеко не сильной, женщине, которая шла со мной рядом. Сил больше не было, но кое-как мы дотащились домой, в виде невозможном. Все же волочить съедобу не было грустно. Гораздо хуже было другое обстоятельство. За те долгие часы, пока все это длилось, Солнце совершенно растеплило дорогу. Я был уже не утренний веселый кот в сапогах. Зелёные мои валенки, безукоризненно мне служившие против снега и мороза, не оказались непроницаемою броней пред жидкой гадостью, которая была теперь везде по пути. Желтоватая жижа хлюпала под ногами, и я шел, желая возможно скорее переобуться. 

Много раз отдохнули, стоя около какого-нибудь забора, и сложив тяжести на каменный выступ. Но вот и Арбатские ворота. Поскорей бы. Вот и Большой Николопесковский переулок с своей уютной церковью. В окно на нас смотрят. Заждались. И сегодня и завтра и много дней у нас будет настоящий обед и ужин. Жаль только, что баранина несвежая. Да съедим.

Подробнее о событиях, приведших к Октябрьской революции см. книгу «1917 год. Очерки. Фотографии. Документы»


8 Ноября 2019


Последние публикации

Выбор читателей

Сергей Леонов
85155
Виктор Фишман
68564
Борис Ходоровский
60939
Богдан Виноградов
47861
Дмитрий Митюрин
34062
Сергей Леонов
32033
Сергей Леонов
31359
Роман Данилко
29900
Светлана Белоусова
16298
Дмитрий Митюрин
15943
Борис Кронер
15260
Татьяна Алексеева
14451
Наталья Матвеева
14154
Александр Путятин
13932
Наталья Матвеева
12351
Светлана Белоусова
11806
Алла Ткалич
11595