«Простите пехоте...»
ЖЗЛ
«Секретные материалы 20 века» №15(401), 2014
«Простите пехоте...»
Василий Соколов
публицист
Санкт-Петербург
541
«Простите пехоте...»
20-летие журнала «Юность». Выступление Булата Окуджавы. Фото: Сергей Васин. 10 июня 1975

О том, что поэт должен быть и гражданином, писали еще в позапрошлом веке. Не будем давить читателя авторитетами Пушкина и Некрасова, заглянем в относительно недалекое прошлое: ровно полвека тому назад Евгений Евтушенко сочинил «Молитву перед поэмой», которая начиналась знаменитыми строками: «Поэт в России – больше, чем поэт». Да, в 1964-м и после, на протяжении примерно трех десятков лет, советские, а потом просто российские поэты действительно были властителями дум, некоронованными королями свободомыслящей молодежи и отечественной интеллигенции. В середине минувшего века концертные залы – да что там залы! – стадионы заполняли страстные почитатели поэзии. Пышным цветом расцвело такое уникальное явление, как бардовская песня, авторы-исполнители стали народными кумирами. Были среди них всякие – душой и сердцем преданные делу строительства коммунизма, искренне верившие в победу идей Маркса, Энгельса, Ленина и ненавидящие Сталина, были и «злобствующие антисоветчики», и будущие диссиденты, а также певцы чистой любви. Был среди этой славной когорты человек, который соединил в себе и своем творчестве все эти порой противоречащие друг другу черты. Произошло это потому, что жизнь его впитала в себя все противоречия нашей эпохи. Звали этого человека Булат Шалвович Окуджава. В этом году ему исполнилось бы девяносто лет…

ЮНЫЕ ГОДЫ

Булат родился 9 мая 1924 года. И целых двадцать лет даже не подозревал, что двадцать первый день рождения он будет праздновать в День Победы. Однако не будем спешить и начнем рассказ об этом необыкновенном человеке с его детских лет. Он родился, как принято теперь говорить, в благополучной семье. Папа – Шалва Степанович, грузин, крупный партийный деятель, мама – Ашхен Степановна Налбандян, армянка. Сын Булат родился в Москве, куда родителей отправили на учебу в Коммунистическую академию.

Однако вскоре отца послали комиссарить на Кавказ, а мама работала в московских партийных структурах. Отец из комиссаров вырос в секретари Тбилисского горкома партии, и семья переехала к нему. Мальчик Булат учился в столичной русской школе. Однако вскоре, как говорят, его отец вступил в неприязненные отношения с самим Лаврентием Павловичем. Это вынудило его уехать из родной Грузии на Урал, где он возглавил Нижнетагильскую городскую парторганизацию. Семья, естественно, отправилась вслед за отцом.

Все это относительное благополучие закончилось в роковом 1937 году: Шалву Степановича арестовали и уже в августе того же года расстреляли. Семья в составе мамы, бабушки и Булата перебралась в Москву. Можно предположить, что переезд в столицу СССР состоялся не без помощи товарищей отца по партии. Однако и это не спасло Ашхен Степановну от ареста в 1938 году. Удар был сильнейший. Вот как об этом вспоминал сам поэт: «Я, красный мальчик, пребывал в крайнем отчаянии, пока моя тетка, чтобы облегчить мои страдания, не поведала мне шепотом, что мои родители на самом деле тайно отправлены на Запад для выполнения особых партийных поручений, а их арест – просто необходимый камуфляж. Я был спасен, лишний раз получив подтверждение, что наши славные чекисты не ошибаются».

Однако эти обстоятельства вынудили Булата в 1940 году покинуть коммунальную квартиру на Арбате и переехать к родственникам в Тбилиси. Там он учился, работал токарем на заводе, а в апреле 1942 года, шестнадцати лет от роду, отправился добровольцем на фронт. Так начался следующий этап биографии Окуджавы.

ВОЙНА…

Испытав в неполные семнадцать лет все «прелести» жизни, окунувшись в войну, Булат все равно оставался мальчишкой, но мальчишкой непростым: он генетически впитал в себя культуру Кавказа, познакомился с жизнью русской глубинки и душой привязался к московскому Арбату. А ведь хорошо известно, что впечатления юных лет – самые сильные, они оказывают громадное влияние на формирование характера каждого человека. Потому не случайны в творчестве Окуджавы и «комиссары в пыльных шлемах», и Ленин «выходит навстречу, всегда аккуратен и собран, невысокого роста, приветлив и скромно одет». Но об этом – позже, а пока – война…

Есть страшные статистические данные о боевых потерях в пехоте: из призывников 1922–1924 года рождения, попавших на фронт в 1941 году, в живых остались всего лишь три процента! Можно сказать, что Окуджаве «повезло»: во-первых, на фронт он ушел в 42-м, во-вторых, воевал не в пехоте, а в минометной батарее и тяжелой артиллерии, в-третьих, был ранен и лежал в госпиталях, попал в резервные части… Сам поэт к этому «везению» относился весьма иронично. Вот что он написал в «Душевном разговоре с сыном»: «Когда на земле бушевала война / И были убийства в цене, / Он раной одной откупился сполна / От смерти на этой войне…»

А вот как сам он вспоминал почти полвека спустя о своем ранении: «Над нашими позициями появился немецкий корректировщик. Летел он высоко. На его ленивые выстрелы из пулемета никто не обращал внимания. Только что закончился бой. Все расслабились. И надо же было: одна из шальных пуль попала в меня. Можно представить мою обиду: сколько до этого было тяжелых боев, где меня щадило! А тут в совершенно спокойной обстановке – и такое нелепое ранение».

Конечно, иронизировать можно сколько угодно, но следует всегда иметь в виду, что та война была великой и страшной и не могла не отразиться не только на характере и психологическом состоянии участников, но и, вполне естественно, на творчестве ее участников – если они таковым были в состоянии заниматься.

…И ЕЕ ОТРАЖЕНИЕ

Исследователи творчества Окуджавы отмечают, что первое стихотворение-песню Булат написал еще в 1943 году. Тогда он был ротным запевалой, и называлась песня «Нам в холодных теплушках не спалось». Текст ее не сохранился, да и сам поэт не считал ее своим первенцем. Вот что он сам рассказал: «Однажды студентом я написал для своих друзей песню «Неистов и упрям, гори, огонь, гори…». Она была печальна, как многие старые студенческие песни. Было это в 1946 году. После этого я десять лет не думал о песнях. Теперь она, наверное, не лучшее из моих созданий, но она – первая. Этим и дорога».

С этого момента Окуджава пишет много, печатается в районных газетах, но эти стихи были тем, что сейчас мы назвали бы конъюнктурой: пишет к праздникам (особенно к Первомаю), «датские» стихи (приуроченные к госпраздникам и прочим датам). И только обращение к военной тематике сделало его настоящим поэтом. С этими песнями он и выходит на сцену. А перед этим – учится играть на гитаре. Однако ни певцом, ни песенником он себя не считал: «Выступая перед публикой, я не случайно говорю: «Вы услышите стихи под гитару». Главное в авторской песне – поэзия; музыка ей служит, является вспомогательной».

Он пел свои скромные лирические песни, пел, так сказать, песни пацифистские. Нет, не пел – читал речитативом свои стихи. И в них отчетливо звучала война. Даже в пронзительной песне-балладе о Смоленской дороге: «По Смоленской дороге – метель в лицо, в лицо, / Всё нас из дому гонят дела, дела, дела. / Может, будь понадежнее рук твоих кольцо – / Покороче б, наверно, дорога мне легла».

Но самая потрясающая песня о войне – это, вне всякого сомнения, песня из кинофильма «Белорусский вокзал». Вот что писал о ее истории сам Окуджава: «Дело в том, что фильм требовал стилизации текста под стихи военного времени. По мысли режиссера, стихи должны исходить не от профессионала, а от человека, сидящего в окопе и пишущего для однополчан о своих друзьях. Мне казалось, что у меня стилизации не получится, поскольку я всегда стремился писать о войне глазами человека мирного времени. А тут надо было сочинять словно «оттуда», из войны. Но тогда, на фронте, мы совсем по-другому думали, по-другому говорили и по-своему пели. Отыщу ли я слова тех лет? И вдруг «сработала» память. Неожиданно вспомнился фронт. Я как бы воочию увидел этого самодеятельного фронтового поэта, думающего в окопе об однополчанах. И тут же сами собой возникли слова будущей песни «Мы за ценой не постоим...». Кстати, эти слова в наши дни часто звучат в речах псевдолибералов, пытающихся подвергнуть сомнению «целесообразность понесенных в войне жертв».

Песня получилась. И я почти не знаю мужчин, у которых бы не выступили на глазах слезы, когда в финале фильма начинает звучать: «Здесь птицы не поют, деревья не растут, и только мы плечом к плечу врастаем в землю тут». Мелодия этой песни тоже принадлежит Окуджаве. Иной и быть не могло – это признал даже такой мощный композитор, как Альфред Шнитке, написавший музыку к фильму.

МУЗЫКАЛЬНОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ

Говоря о песнях Окуджавы в кино, нельзя не вспомнить изумительного композитора Исаака Шварца. Огромное количество песен, в основном для кино, написал он на стихи Булата Шалвовича. Их связывало совершенно невероятное творческое единомыслие, что признавал сам поэт. Не будем перечислять здесь все эти произведения – их десятки. Лучше прочитаем еще раз стихи Окуджавы, посвященные Исааку Шварцу: «Музыкант играл на скрипке – я в глаза ему глядел. / Я не то чтоб любопытствовал – я по небу летел. / Я не то чтобы от скуки – я надеялся понять, / Как способны эти руки эти звуки извлекать / Из какой-то деревяшки, из каких-то грубых жил, / Из какой-то там фантазии, которой он служил? // Да еще ведь надо пальцы знать, к чему прижать когда, / Чтоб во тьме не затерялась гордых звуков череда. / Да еще ведь надо в душу к нам проникнуть и поджечь… / А чего с ней церемониться? Чего ее беречь?»

Очень редко случается так: то, что не под силу было вынести на высочайший уровень слабому (физически!) голосу поэта и его бренчащей гитаре, удалось этому великолепному дуэту. Вот она, ваше благородие, госпожа удача!

С БОЕМ, КАК НА ФРОНТЕ

Выступать он начал в 1960 году. Первый его концерт прошел на сцене московского Дома кино: «Был субботний вечер отдыха. Никто меня не знал. Громадная сцена, плохой микрофон, запах шашлыка из ресторана, публика такая веселая. Выступает эстрада – кто-то острит, кто-то поет контральто. Потом конферансье объявляет: «Сейчас выступит Булат Окуджава, он споет свои песни». – «Кто такой Булат Окуджава?» Я вышел, на гитаре играть не умею, микрофон плохой. Начал петь – в зале засвистели. Ну, я повернулся и ушел».

А ведь запел он тогда свое ныне знаменитое «Ах, война, что ж ты сделала, подлая: стали тихими наши дворы…». Именно слова из этой песни – «До свидания, мальчики» – стали названием романа Бориса Балтера – одного из самых пронзительных произведений советской литературы о юном предвоенном поколении. Не понравилась песня веселящимся сытым деятелям искусства кино; кто-то в зале даже крикнул: «Осторожно, пошлость!» Год спустя первый секретарь ЦК ВЛКСМ Сергей Павлов на IV Всесоюзном совещании молодых писателей заявил буквально следующее: «…что касается Булата Окуджавы и иже с ним, то уж таким сподручнее делить свои лавры с такими специалистами будуарного репертуара, как Лещенко».

Тогда, после ХХ и XXI съездов КПСС, в Советском Союзе уже происходила так называемая «оттепель», но и ее деятели никак не могли воспринять такое грустное, экзистенциалистское отношение к «героическому подвигу советского народа». Уже была почти позволена «окопная» правда о войне, появилась, наряду с «генеральской», и «лейтенантская» проза, но к такой войне, «по Окуджаве», чиновники от искусства не могли и не хотели привыкать. Острой критике подверглась его повесть «Будь здоров, школяр». Официальные лица разносили ее за «цинизм и трусость героев», за «абстрактный гуманизм». Тем не менее она после публикации в альманахе «Тарусские страницы» пользовалась огромной популярностью и даже вдохновила режиссера Владимира Мотыля на создание замечательного фильма «Жена, Женечка и катюша».

Но – «Тарусские страницы» были закрыты навсегда, а фильм, в котором Окуджава выступил соавтором сценария и даже снялся в крохотном эпизоде (говорят, даже в собственной фронтовой форме), положили на полку. К широкому зрителю он вышел только благодаря личному вмешательству тогдашнего премьер-министра Косыгина. Тем не менее многочисленные запреты и замалчивания никак не могли сбить высокий градус популярности Окуджавы в народе. Причем происходило это вопреки и официальной, и неофициальной критике. Вот что писала саратовская областная газета: «То, что мы услышали на концерте, дает основание согласиться с критиком Юрием Андреевым, который пишет в первом номере журнала «Октябрь», что Булат Окуджава как мыслитель, как носитель каких-то концепций просто слаб, что гуманизм его абстрактен и лишен отчетливого социального смысла». А хороший детский писатель Лев Кассиль был еще категоричнее: «Его стихи идут под выпивку… вместе с закуской».

А Булат Шалвович прорывался сквозь официальную критику с боями и шел навстречу народу, понимавшему и воспринимавшему его.

Серая солдатская шинель… «Простите пехоте, что так неразумна бывает она, всегда мы уходим, когда над землею бушует весна. И шагом неверным, по лестничке шаткой (спасения нет)… Лишь белые вербы, как белые сестры, глядят тебе вслед».

ЛИЧНОЕ

Стоит ли говорить, что в мои студенческие годы, пришедшиеся на середину шестидесятых, песни Окуджавы были для нас куда больше, чем просто песни? И это притом, что мы, питерские филологи, были даже, я бы сказал, избалованы свободой. Мы читали почти никому не доступного «Доктора Живаго», полузапретные стихи Гумилева, за ночь (потому что велика была очередь!) проглатывали первый «серый» томик Кафки на русском языке, сбегали в Никольский собор на отпевание Анны Ахматовой. Но самым главным был для нас все-таки Булат Окуджава. Мы пели его песни, когда отправлялись осенью «на картошку», пели во время общежитских застолий (но совсем не так, «под закуску», как гаденько говорил Лев Кассиль, – пели от души!), а во время занятий на военной кафедре, маршируя в шеренгах по четверо, вызывающе горланили: «Вы слышите: грохочут сапоги, и птицы ошалелые летят, и женщины глядят из-под руки? Вы поняли, куда они глядят?»

Наши кафедральные подполковники злились и требовали «иных строевых песен», и тогда мы, печатая шаг, затягивали: «Девочка плачет: шарик улетел. Ее утешают, а шарик летит. Девушка плачет: жениха все нет. Ее утешают, а шарик летит». Нас обрывали на куплете про женщину, у которой муж ушел к другой, командой: «Стой! Смирно!», а мы, выполнив приказ, допевали вполголоса: «А шарик вернулся, а он голубой». Кстати, к сведению молодежи: тогда в этот невинный цвет не вкладывали никакого иного смысла.

Помню, мы до шипения заездили пластинку-сорокапятку (теперь такие, кажется, называются исконно русским словом «синглы»). С одной стороны была уже упомянутая выше «Смоленская дорога», с другой – излюбленный «Надежды маленький оркестрик под управлением любви». Не знаю, кто сумел так гениально соединить на одном крошечном диске две стороны творчества великого Окуджавы: светлую печаль и отчаянный оптимизм.

Конечно, в студенческих своих спорах иной раз мы доходили до нелепостей. Помню, как один наш студент, болгарин по национальности, с пеной у рта доказывал, что Окуджава не знает жизни, ибо пел: «Виноградную косточку в теплую землю зарою». «А ведь виноград сажают черенками!» Но мы простили поэту маленькую сельскохозяйственную погрешность. Как теперь я и многие мои ровесники простили ему – посмертно – некоторые его изменившиеся взгляды на историю нашей любимой Родины и на трагические события девяностых. Но мы простили, потому что он пел: «Говорите мне прямо в лицо, кем пред вами слыву. Царь небесный пошлет мне прощение за прегрешенья, А иначе, зачем на земле этой вечной живу».

Поэт скончался 12 июня 1997 года – в непонятный праздник независимости. Между его рождением и смертью пролегло несколько эпох – романтическое строительство светлого будущего, мрачный период репрессий, великая и страшная война, «оттепель», застой, перестройка и ее крах, бандитские девяностые – и все это выпало на долю одного человека. И не его вина, что он умирал несколько не таким, каким был в расцвете творческих сил. Перед смертью он крестился в православие, приняв имя Иоанн. Вечная ему память!

Поэтический бум, охвативший СССР в конце 1950-х – начале 1970-х, сошел на нет. Увы, это закономерно. Возникли новые моральные ценности, расплодилось слишком много поэтов, и это вызвало общее падение интереса к стихотворчеству. Есть и настоящие поэты, но им все труднее пробить броню тотальной незаинтересованности «широкой публики». Но! Все-таки встают в концертных залах питерцы, когда Александр Городницкий исполняет своих «Атлантов», начинают подпевать, когда звучат песни Юрия Визбора. А давние – шестьдесят седьмого года! – строки Окуджавы – «Возьмемся за руки, друзья, чтоб не пропасть поодиночке» – стали девизом свободомыслящей интеллигенции. Нет, настоящая поэзия, тем более превратившаяся в песню, не умрет никогда.


1 Июля 2014


Последние публикации

Выбор читателей

Сергей Леонов
85166
Виктор Фишман
68591
Борис Ходоровский
60974
Богдан Виноградов
48007
Дмитрий Митюрин
34114
Сергей Леонов
32059
Сергей Леонов
31626
Роман Данилко
29919
Светлана Белоусова
16313
Дмитрий Митюрин
16009
Борис Кронер
15313
Татьяна Алексеева
14474
Наталья Матвеева
14178
Александр Путятин
13936
Наталья Матвеева
12385
Светлана Белоусова
11867
Алла Ткалич
11655