Христианский Бог приходит на Русь
РОССIЯ
«Секретные материалы 20 века» №21(381), 2013
Христианский Бог приходит на Русь
Яков Евглевский
историк, журналист
Санкт-Петербург
352
Христианский Бог приходит на Русь
Пир у князя Владимира

Крещение Руси привело к глубоким изменениям в общественной и государственной жизни державы Рюриковичей, простиравшейся от Балтики до Черного моря. Но, что собственно, мы знаем о том, как происходили эти перемены на всех уровнях – от княжеского до простонародного?

КНИЖНАЯ МУДРОСТЬ

После водного таинства летом 988 года Русь повернулась лицом к книжной науке. Несмотря на то, что отправка «лучших» (знатных) детей в церковные школы проходила не без протестов невежественных родителей, у нас начало подрастать поколение грамотных, просвещенных людей – церковнослужителей, чиновников, полководцев. «Повесть временных лет» сообщает об этих событиях языком простым и доступным.

«Когда отданы были (мальчики – Я.Е.) в ученье книжное, то тем самым сбылось на Русской земле пророчество: «В те дни услышат глухие слова книжные, и ясна будет речь косноязычных («во оны днии услышат глусии словеса книжная, и яснъ будет язык гугнивых»). Не слышали они раньше ученья книжного, но по Божьему устроению и по милости Своей помиловал их Господь. Как сказал пророк: «Помилую, кого хочу!». Ибо помиловал нас святым крещением и обновлением духа по Божьему изволению, а не по нашим делам. Благословен Господь Иисус Христос, возлюбивший землю Русскую и просветивший её крещением святым. Вот отчего и мы поклоняемся Ему, говоря: «Господь Иисус Христос! Чем смогу воздать Тебе за всё, что воздал нам, грешным? Не знаем, какое воздаяние дать Тебе за дары Твои…»

В церковных кругах прекрасно сознавали роль грамотности и крепких специалистов в развитии государства и общества. Но не только это волновало светскую и духовную верхушку. Княжеская элита старалась – во всяком случае, внешне, для респекта – следовать незыблемым христианским заветам, в том числе милосердию. Власть развернула отлаженную систему социальной помощи тем, кого мы называем сегодня малообеспеченными слоями населения. И осуществлялось это в масштабах, невиданных ни в одной христианской (ни православной, ни католической) державе тех полузабытых времен.

По улицам и площадям стольного Киева, а впоследствии и по иным городам и весям, разъезжали изрядно нагруженные возы с продуктами – хлебом, мясом, рыбой, овощами. В отдельных кадках плескались мёд и квас. Княжеские слуги, сопровождавшие эти пожертвования, громко взывали ко всем встречным: «Нет ли где больного и нищего, который не в силах идти к князю во двор?» Впрочем, униженным и оскорбленным разрешалось приближаться и к монаршему терему. На площадке возле него возвышались столы, где в изобилии «на потребу» народа грудилось всевозможное продовольствие. Тут же лежала нехитрая одежда. Для нужд сирых и убогих из казны выделялась солидная денежная сумма – не менее 300 гривен. По словам белоэмигрантского автора Николая Тальберга, содействие предлагали даже тем, кто о нем не просил.

Привычкой становились и веселые княжеские пиры, регулярно устраиваемые при дворе Владимира Святославовича. Как убежден историк Владимир Мавродин, подобные застолья предназначались не только для избранных. Сюда могли заглянуть на огонек и незваные, и незнатные, получив в знак приязни кружку пенного хмельного мёда и ломоть теплого душистого хлеба. Хозяин дома выступал для окружающих как олицетворение щедрости и могущества, асам пир являлся одновременно и жертвой, и молением, и милостыней.

Православная Церковь, желавшая спаять общество на основе религиозности и подчинения князю как помазаннику Божию, одобряла и освящала такое времяпровождение. Народ и верхи с удовольствием повторяли формулу Владимира Святославича, произнесенную на встрече с булгарско-мусульманскими послами в период выбора единобожной веры: «Руси есть веселие пити!» А где можно «пити» веселее и радостнее, чем на дружном, шумном пиру? Конечно, новый размах государевых застолий был вызван новыми потребностями новой эпохи. Если прежде пиры проводились по каким-то конкретным поводам, то теперь князь Владимир давал их под сводами своего дворца каждую неделю – по воскресным дням.

ПИРЫ ВЛАДИМИРА-СОЛНЦА

Имелись разные причины для праздников и ликований. Например, под Киевом, в Васильеве (Василёве) заложили храм Спаса Преображения, начатого постройкой во исполнение княжеского обета в 995 году, когда удалось отбиться от молниеносного налета печенежских кочевников.

Смысл Владимирова храмоздательства (строительства собора) был ясен на просвет. Как Иисус Христос, взойдя в палестинской Кесариина гору, открыл ближайшим ученикам Свою Божественную сущность, так князь Владимир Святославич, «срубив» в Васильеве Дом Божий, доказал народу и верхам свою истинно повелительную природу, свое Преображение из язычника в христианина, из господина, правящего людьми и землями по капризу и произволу, в могучего суверена, вершащего судьбы огромной державы под нерушимым покровительством Господа Бога. Вслед за установкой фундамента васильевского храма Владимир дал обильный восьмидневный пир – с хорошими напитками и отменной закуской. Причем начинали в Васильеве, а заканчивали в Киеве.

Ну, а на еженедельные воскресные угощения сходились бесстрашные ратники, прославленные потом как былинные богатыри. Сюда стекались «старцы градские» (то есть «земская» верхушка), бояре и дружинники. Порою они поглощали до трехсот «провар мёду». И разгул не ограничивался воскресными сходками. В течение всей недели (кроме постных дней) были распахнуты двери княжеской гридницы, где от души пили и вдоволь ели всякие «нарочитые мужи». Было приятно и уму, и сердцу: под рокот гусельных струн придворные баяны – соловьи старого времени, Велесовы внуки – пели застольные песни, слагали поэтические сказы о князьях и витязях, о походах и победах. И сменивший на пиру волхва и скомороха православный батюшка осенял крестом этот полуязыческо-полухристианский обряд, поскольку таковой служил благу власти и Церкви.

Ну, а неподалеку от дворца вкушали свои разносолы столичные низы, обитатели социального дна, киевское простонародье. Сословия, разделенные по суровым будням жестким социальным барьером, на мгновение сближались, чуть не сливались и ощущали одни и те же эмоции, одну и ту же психологическую тягу к защите Родины, к труду ради её процветания. Такой психологический климат выручал не только нас.

Века спустя британские политики и социологи отмечали, что укоренившийся в английском элитарном обществе обычай «файвоклоков» (систематических, в пять часов вечера, семейных и дружественных чаепитий) необыкновенно сплотил сынов и дочерей туманного Альбиона. Он вдохновлял и нацеливал на хозяйственные успехи, плодотворную промышленную революцию, на превращение островного государства в «мастерскую мира», морской форпост и ведущую колониальную империю нашей планеты…

Аналогичный исторический оптимизм двигал и Русь на стыке X и XI столетий. Поэтому народ прозвал Владимира Святославовича «ласковым», а также Красным Солнышком (хотя последний титул Крестителю приходится, положа руку на сердце, делить с его знаменитым правнуком – Владимиром II Всеволодовичем по прозвищу Мономах). Оба державных родственника, живя «в зазоре» одного века, вершили незабываемые дела, которые привели к формированию в национальной душе совокупного и нечленимого образа Владимира Красное Солнышко. Но приоритет, пальма первенства отдается, понятно, прадеду – Святому Равноапостольному князю, принесшему на Русь яркий свет истинного православия.

Заслуги его признавали и друзья, и враги. Первые – с радостью, вторые – сквозь зубы. Даже скептически воспринимавший русские реформы германский хронист (летописец) Титмар Мерзербургский признавал очевидное: Владимир Киевский «очистил себя от пятна прошедшего (распутства и жестокости – Я.Е.) раздачею щедрой милостыни», а равно выкупом русских пленных из чужих краёв и заботой об их устройстве на родине.

СУРОВОЕ МИЛОСЕРДИЕ

Не последнее место в политике обновленного управленческого аппарата занимало наведение твердого административного порядка. В этом смысле не все было просто и однозначно. Вслед за Крещением князь, уважая библейскую заповедь «Не убий!», отменил на Руси смертную казнь. Этим мгновенно воспользовались криминальные элементы. В городах и на дорогах «расцвели» разбои и грабежи, отчего серьезно страдали ремесла и торговля. Владимир в растерянности не знал, что и предпринять. Тогда вмешались церковнослужители. Они спросили у властелина: «Вот, разбойники размножились – зачем не казнишь их смертию?» – «Боюсь греха», – пояснил монарх. – «Ты поставлен от Бога на погибель злым, а добрым – на милование, – поучали его епископы. – Тебе должно казнить грабителя, но только разобрав дело».

Владимир прислушался к таким мудрым речам. Он отменил выкупы (виры) с преступников и начал безжалостно изводить негодяев огнем и мечом. Однако, по прошествии некоторого времени, те же епископы (вкупе с городскими старцами) сказали повелителю: «Рать (война – Я.Е.) сильная теперь, и если придется вира (если получим от уголовников какой-то выкуп – Я.Е.), то обратим её на оружие и на коней». Венценосец кивнул: «Да будет так!» и стал вести себя на прежний – отцовский и дедовский – лад. Это известие наводит на весьма любопытные размышления. Мы видим, как духовенство влияет на общественные проблемы, как вторгается в области, на первый взгляд, ему не принадлежащие.

«Не о церковных делах, не о средствах распространения христианства советуется Владимир с епископами, – писал крупный дореволюционный историк Сергей Соловьев, – но о том, как наказывать преступников. Вместе со старцами епископы предлагают князю, куда употреблять виры, заботиться о внешней безопасности, и князь соглашается с ними». Нетрудно представить, как распоряжались духовные лица в своей собственной сфере – религиозных верованиях и обрядах.

В отличие от русского языческого жречества, не имевшего чёткой организационной структуры и восходящей иерархической лестницы, православное духовенство обладало крепкой внутренней логикой и делилось на высшие, средние и низшие сегменты, которые информировали друг друга по всем линиям и уровням и безоговорочно подчинялись снизу вверх. Часовни, храмы, а позднее и монастыри, каковые через священников и настоятелей подчинялись епископам, а через епископов – митрополиту, превратились в связующие духовные звенья между классами, сословиями, племенами, территориями, городами, сёлами. Батюшки в рясах (честные отче) духовно окормляли и бедных, и богатых, и больных, и здоровых, и свободных, и холопов, и крестьян, и ремесленников, и воинов, и гражданских лиц. «Куда же древлепогании (язычники – Я.Е.) жряху бесом на горах, туда же ныне церкви стоят златоверхия».

Священство, понимая устойчивость в народе старинных многобожных пережитков и предрассудков, смотрело сквозь пальцы на полезную с этой точки зрения трансформацию «отмиравших» духов и идолов в полных сил и энергии обитателей христианского пантеона. Так, Перун-громовержец преобразился в пророка Илию, а «гремяцкая неделя» – в Святую неделю. Бог Велес (Волос) обрел черты святого Власия, покровителя домашнего скота. Ладу, опекуншу браков, любви и красоты, переименовали в Параскеву Пятницу, установив её праздник в пятый день недели. Торжество Ярилы, бога весеннего плодородия, стало Всехсвятским заговеньем.

Церковь освятила также Купалу (защитника летних цветов и плодов) – его культ слился с Рождеством святого Иоанна Крестителя, ежегодно почитаемого 24 июня (7 июля). Так возник любимый в народе, особенно среди молодежи, день Ивана Купалы. Была (после долгих раздумий) «признана» разудалая Масленица (Красная горка) – проводы зимы и встреча весеннего тепла. Навий день был расширен до Родительской недели. Укоренились в новых условиях святочные гаданья, свадебные и погребальные обряды. Но – из песни слова не выкинешь – многобожное язычество довольно долго владело сознанием простых, бедных людей.

ЯЗЫЧЕСКИЕ КОРЕШКИ

В минуту своего исторического Крещения Русь не была еще государством угнетателей и угнетенных, вместилищем эгоистичной, высокомерной элиты и бесправного, приниженного плебса. Основная масса «трудяг» считалась пока свободной и не успела «наречься» закупами, холопами, рядовичами, изгоями, челядью княжеской, боярской, монастырской. Они – свободные подданные, но вовсе не жалкие рабы. Они – «вои», но отнюдь не временно вооруженные невольники. Они – совладельцы общинных земель и угодий, но совсем не безземельная чернь. Они – истцы и ответчики (если приведется!) в княжеском суде, но не как не бесправные крепостные, кому запрещено жаловаться на своих хозяев. И князь Владимир Святославович, при котором чеканились и небесно санкционировались подобные нравы, смотрелся в глазах народа и знати как благородный дружинный вождь, хранящий нерушимые традиции своих отважных тронных предшественников.

Разумеется, крот истории рыл свои подземные норы. Церковный клир – устами митрополита, епископов, священников – проповедовал на радость князю и его опорным слоям извечное естественное деление всех людей на начальников и подчиненных, на высших и низших, на состоятельных и несостоятельных, на господ и рабов.«Раб да повинуется господину своему!» – неслось с амвона, и паства, «чадь», боясь адовых мук и стремясь к райским утехам, безмолвно внимала строгому и уверенному голосу законоучителя, который раздавался под сводами пышного, благолепного храма. «Всяка душа властям предержащим да повинуется, ибо несть власти аще не от Бога!» – восклицал честный отче, и прихожане бросались на колени, шептали молитвы, осеняли себя крестными знамениями.

Однако христианство – будем откровенны! – распространялось, в первую очередь, среди благородных верхов, сплачивавшихся вокруг великого князя, помазанника Божия, Господнего наместника на земле, на ком – всемилостивое око благого Бога. Народ же (и после крещенских процедур в Днепре, в Волхове и иных русских реках, ручьях, озерах) оставался, как это бывало, впрочем, и за границей, практическим язычником – социумом с языческим мироощущением и языческими подходами к жизни. Низы предпочитали Даждьбога и Хорса христианским святым, а к хоронившимся в лесах волхвам обращались чаще, чем к жившим по соседству батюшкам.

Православные проповеди XI–XII столетий сетовали на то, что новые христиане (неофиты) зачастую молятся не в церквах, а в неких священных рощах, у волшебных деревьев, в благоуханных ржаных полях, у «целебных» источников, на берегах рек и возле незамутненных колодцев. Богословы негодовали, что обыватели приносят идолам жертвы и (что весьма прискорбно!) «умыкают девок на игрищах», делая их – методом свершившихся фактов – своими женами.

Во всем этом не было ничего из ряда вон выходящего. Любой молодой, «кипящий», тектоничный этнос, переходя в новую веру, тем паче непривычную, единобожную (монотеизм), далеко не сразу пропускает эти откровения через свою душу. Нет, он еще тянется к старине, он еще сомневается, нужно ли было уходить от религии предков, от впечатлений милого детства, от давних рассказов родителей и напутствий бабушек-дедушек.

В эпоху раннего средневековья, когда христианская Церковь проводила – на развалинах Римской империи и под фанфары великого переселения народов – крещение различных «варварских» племен, многие новообращенные (получавшие, кстати, в подарок одежду) прагматично крестились по несколько раз, пряча нательные крестики и обманывая очередных миссионеров. Однажды (на территории какой-то восточноевропейской земли) принявший крещение старик-язычник, осмотрев врученное ему платье, истоптал его ногами, бросил в воду и гневно, «на разрыв аорты», воскликнул: «В двадцатый раз крестят меня пришельцы, но никогда еще не давали мне такого плохого, скверного, тесного наряда! Не пойду впредь к реке!» Изумленные священники обнаружили в его хижине целый гардероб подаренной одежды…

В наших пределах подобных вещей как будто не наблюдалось. Но налицо, увы, была бесспорная скудость веры. Очагом русского христианства на протяжении десятилетий оставался только район Среднего Приднепровья, а подлинное укрепление религиозных устоев произошло уже при князе Ярославе Владимировиче Мудром (Книгочее) и его преемниках. Владимир Святославович, отец Ярослава, вспахал и засеял Русское поле, а сжать его довелось потомкам.

НЕЛЕГКА ДОРОГА К БОГУ

Русская православная Церковь стремительно расправляла плечи и вставала на ноги. Вместе с тем, её «мирской» статус никогда не напоминал положение католической Церкви в Европе. Две христианские «сестры» развивались, в значительной степени, по разным векторам. Католики, вышедшие из глухих катакомб Древнего Рима и познавшие прелести языческих цирков, где христиан – на потеху толпам свирепых бездельников – скармливали диким зверям, не испытывали особого пиетета перед светской властью. Папа римский смело конкурировал с германским императором и окрестными королями, требуя себе чуть не божественных почестей. В среде католического духовенства родился лукавый тезис о непогрешимости папы, который затем был «углублен» утверждением, будто папа – это солнце, а светские лидеры (кайзер и иные монархи) – луна, отражающая живоносный и благодатный солнечный свет.

Русский православный клир не имел, да и не мог иметь столь конфликтного потенциала – он не боролся со светской «вертикалью», разве что иногда спорил с ней. Наша православная Церковь была в генетическом плане детищем княжеского престола: он пригласил, пригрел и обустроил греческих священников, он вручил им духовный жезл для «пасения» сотен тысяч людей. Наша Церковь, в отличие от западно-католической, полностью зависела от светского руководства, не выдвигала административных претензий и не требовала для себя «доли» в тогдашних политических раскладах. И это не случайно.

История языческой Руси – страны, находившейся вдали от античного культурного круга с его блеском и динамикой, – была относительно спокойной и размеренной. Она не знала серьезного христианского движения – ни подпольного, ни легального. Она не знала и принципиальных гонений на христиан. Исключение составляют, пожалуй, два момента. Во-первых, бессудная казнь, учиненная по приказу Святослава-Барса над христианскими дружинниками, кого их языческие «товарищи» обвинили в ходе Болгарского похода (где-то на стыке 960 – 970-х годов) в том, что они, христиане, изменили князю ради византийского православного кесаря Иоанна Цимисхия.

А, во-вторых, «жребийное» убийство в Киеве (в 983-м) двух варяжских христиан – сына и отца. Но в этом, последнем случае речь шла не о гонениях на чью-то веру, а о «положенном» в связи с успешным разгромом литовского племени ятвягов жертвоприношении языческим богам. Никаких поджогов христианских церквей и бесчинств в христианских домах не замечалось. Сравнивать печальную участь христиан в Риме и на Руси до их государственного крещения невозможно. И православному духовенству не за что было обижаться на русский истеблишмент, когда как у католических «князей Церкви» имелось предостаточно оснований для гнева на европейскую политическую элиту. Поэтому отечественные священники верой и правдой, без задних мыслей служили Равноапостольному суверену и его наследникам.

Владимира любят сравнивать с римским кесарем Флавием Константином. Крупица истины в этом, безусловно, есть, хотя Владимир крестился почти «вровень» с народом в 988-м, а Константин, «дозволив» в 313 году христианизацию громадной империи, принял крещение, скорее всего, перед смертью, в 337-м. Но главные «ножницы» между Первым и Третьим Римом заключались в специфической эпохе перехода к единобожию. Дряхлый Рим сподвигся на сей шаг в 313-м, за 163 года до гибели Западной империи, на излете её державного бытия. Юная Русь (Третий Рим) двинулась в этом направлении в 988-м, через 126 лет после появления на карте мира.

Константин избрал службу Христу, чтобы спасти свою страну от распада и гибели. Владимир – чтобы ускорить движение Руси вперед, к расцвету и могуществу.


5 ноября 2013


Последние публикации

Выбор читателей

Владислав Фирсов
156294
Сергей Леонов
130557
Сергей Леонов
97103
Виктор Фишман
79188
Борис Ходоровский
70031
Богдан Виноградов
56269
Павел Ганипровский
49691
Дмитрий Митюрин
46250
Татьяна Алексеева
43844
Павел Виноградов
40992
Сергей Леонов
40685
Светлана Белоусова
38821
Роман Данилко
38643
Александр Егоров
38579
Борис Кронер
36798
Наталья Дементьева
36633