«Все дико вкруг меня...»
РОССIЯ
«Секретные материалы 20 века» №9(447), 2016
«Все дико вкруг меня...»
Яков Евглевский
историк, журналист
Санкт-Петербург
110
«Все дико вкруг меня...»
Портрет императора Павла I. Холст, масло. Аргунов Николай Иванович

Осенью 1796 года императрица Екатерина Алексеевна — Екатерина Вторая, Великая, Зиновия Северной Пальмиры, Мать Отечества и прочая, и прочая, и прочая — внезапно ощутила утрату былых физических сил. Самочувствие ее заметно ухудшилось, словно сразу — обвалом! — сказались почти 35 лет блестящего, но тяжелого и напряженного царствования. Государыня помрачнела, осунулась, глаза ее утратили прежний орлиный блеск, и вельможи стали наблюдать у прагматичной, воспитанной в протестантском духе монархини никогда ранее не проявлявшуюся тягу к суевериям. Так, в октябре, когда разразилась необычная для таких сезонов гроза, Екатерина вспомнила, что похожее природное явление посетило в конце 1761-го Царское Село, где жила тогда ее «неродная» свекровь самодержица Елизавета Петровна. И эта классическая русская барыня имперского закваса небеспричинно сочла сей небесный рокот преддверием своей близкой кончины…

«ПОГАСЛО ДНЕВНОЕ СВЕТИЛО…»

«Неужели и я?» — мелькнуло в голове венценосной невестки, вернувшейся уже, правда, из Царского в Петербург, под ажурные своды Зимнего дворца. А тут еще над столицей пронеслась яркая комета, не сулившая, по древним представлениям, ничего доброго и радостного. Повелительница посетовала, что совсем недавно в глухой провинции, в Костроме, некий полусумасшедший монах, выходец из крепостных Льва Александровича Нарышкина (дальнего родича Натальи Кирилловны Нарышкиной, матери самого Преобразователя!), сидя за столом у местного губернатора, во всеуслышание предрек «день и ночь» ее, Екатерины, смерти. А вскоре пожелал побеседовать накоротке с престолонаследником Павлом Петровичем. Так сказать, загодя, впрок. Боже правый, наглость какая! Что позволяет себе простой безграмотный мужик?

От всего этого на душе было неспокойно. Государыне, однако, твердили, что подобные страхи — вздор, нелепость и не ей, просвещенной, знаменитой на всю Европу могучей властительнице, бояться таких смутных пересудов. Ведь раньше ваше величество, нашептывали придворные льстецы, не принимали близко к сердцу сомнительных пророчеств и предзнаменований. «Да, — грустно разводила она руками, — раньше не принимала!» Между тем здоровье благодетельницы неумолимо расстраивалось. Долгие головные боли. Резкие колики в желудке. Незаживающие трофические язвы на ногах. От них шел тошнотворный, удушливый запах, каковой не снимали ни дорогие духи, ни специальные чулки из Парижа. Язвы, впрочем, мучили давно. И уехавший домой на излете революционного 1789-го многоопытный французский посол Луи-Филипп де Сегюр признавался позднее, что всякий раз, когда он подходил к августейшей ручке, его слегка подташнивало.

К осени девяносто шестого недуг обострился до крайности, и, лаская своего последнего — чуть не на сорок лет моложе нее — фаворита Платона Зубова, 67-летняя монархиня с материнской заботой осведомлялась: «Может, ватки с одеколоном в ноздри, Платошенька?» А ушлый выскочка, обретший за альковные подвиги титул светлейшего князя, брезгливо морщил губы: «Ай, Катя, ватки твои!..» Само собой, бойцовская природа великой царицы не сдавалась без сопротивления: ее лечили, ей делали ножные ванны из студеной морской воды. Иногда вроде помогало. Легчало. Рождались радужные надежды. Да вот утром 5 ноября безграничная милость Господня почему-то покинула Екатерину Алексеевну. Лакеи нашли государыню совсем не там, где ей положено было находиться. Она, грозная и всемогущая, неподвижно лежала на полу в гардеробной комнате, хрипя и задыхаясь от нехватки воздуха. Доктора определили апоплексический удар, то есть инсульт.

Парализованную помазанницу Божию осторожно перенесли в спальню на сафьяновый матрас. Агония продолжалась более суток, причем медицина показала полное профессиональное бессилие. Личный врач самодержицы англичанин Самюэль Рожерсон уныло записал в журнале: «Удар последовал в голову и был смертелен». В 9 часов утра 6 ноября наступила роковая развязка: произошло энергичное «трясение тела», и вслед за судорогами «совершенно не стало никаких признаков жизни». И вот тут кто-то повторил вслух слова дерзкого инока за обедом у костромского губернатора фон Лумпа. Да и немудрено: Северная Семирамида угасла в срок, который огласил в чинном зале этот загадочный сумасброд из Бабаевской обители Святого Николая Чудотворца.

«СКАЖИ МНЕ, КУДЕСНИК, ЛЮБИМЕЦ БОГОВ…»

Слухи о дивном провидце достигли нового повелителя России, который с удовольствием узнал, что сей келейник давно уже хотел посекретничать с ним с глазу на глаз. А проведав, что его заточили в Шлиссельбургскую крепость, да еще по предписанию покойной Екатерины, крайне недовольной скорбными пророчествами очередного Нострадамуса, Павел Петрович приказал немедленно освободить пленника и доставить в Гатчинские палаты. В таковом желании государь, по свидетельству историка Романа Белоусова, был не одинок.

К решительному шагу венценосца подбивал и ближайший приятель — вице-канцлер князь Александр Куракин, щедро спонсировавший в течение долгого времени потребности опального «малого двора». У Павла имелось достаточно оснований доверять наперснику своих сокровенных дум и тайных планов. И Куракин, в восторге от набросков иеромонаха Адама, коего переименовали уже в Авеля, настойчиво советовал своему державному господину увидеться со вчерашним узником совести.

Примерно в середине декабря, спустя месяц с лишним по смерти Екатерины, два необычных компаньона встретились в парадных покоях ринальдиевского дворца. По комнате скользили мягкие блики догоравшего за окном зимнего солнца. Было тихо и уютно. Сама обстановка располагала к откровенности и чистосердечию. Павел ощутил невольную симпатию к стоявшему перед ним затворнику и начал разговор со всемилостивейшего ему прощения. «Честной отец, — приветливо кивнул монарх, — ты точно предсказал срок кончины моей августейшей родительницы, и нет резонов карать тебя за смелые речи. Посему я объявляю мою царскую милость». Авель склонился в благодарном поклоне.

– На тебе, — продолжал Павел, — зрю я, лежит печать Божьего избранничества. Я верю каждому твоему слову и хочу знать наперед, что ожидает аз грешного в шествии по земной юдоли. Какова судьба рода моего и державы моей во мгле веков бесконечных?

– Эх, батюшка-царь! — горько вздохнул странный гость. — Почто понуждаешь меня бе´ды накликивать?

– Говори! — нахмурил брови император. — Все начистоту. Я не боюсь, и ты не бойся. Реки мне правду свою!

– Недолгим, — покачал головой вещий Авель, — будет царствование твое. Вижу я за пеленою лет лютую гибель твою. В день патриарха Софрония Иерусалимского от хитрых слуг мученическую смерть приемлешь — в опочивальне задушат тебя ироды, коих греешь и пестуешь на груди своей. В Страстную субботу погребут тебя в соборе на острове. А злодеи те, обеляясь от греха тяжкого, греха цареубийства, ославят тебя безумным да бездарным, чернить память твою станут. Но народ наш доброй душой своей поймет и простит тебя и будет у гробницы мраморной сетовать на скорби свои, моля твоего заступничества перед Отцом Небесным…

– И сколь долго проведу я на свете сем? — вопросил Павел.

– Число лет твоих подобно счету букв на фронтоне замка Михайловского, каковой возведешь ты напротив Летнего сада. И напишут на вершине его: «Дому твоему подобаетъ святыня Господня въ долготу дний…»

– О сем ты прав, — согласился голубокровный собеседник, — девиз оный получил я в особом откровении совокупно с горней волей воздвигнуть в замке том церковь Божию в честь святого архистратига Михаила. Вождю воинств Небесных посвящу я и хоромы, и храм. А построю их в том месте, где сейчас высится деревянный Летний дворец, в стенах коего я рожден был на свет…

– Так-то так, — опять взгрустнул Авель, — да вот в этом замке и найдешь ты преждевременную могилу свою, государь. И ставкой потомков твоих, как мечтаешь сейчас, палаты сии не будут. Судьба же державы Российской знала два жестоких ига — татарское в древних веках и польское при самозванцах. Но впереди еще одно, горше прочих всех — безбожное, богопротивное…

– Да быть того не может! — раздраженно бросил властелин. — Русь наша во всем мире зовется храмом Пресвятой Богородицы. Кто же антихристов наверх пустит?

– Ну, всяко бывает. Народ порою сходит с путей прямых. Да где ныне ханы монгольские? Где шляхта кичливая? След простыл! То же и с безверием станет. Исчезнет, аки туман утренний…

– Поведай, мудрец, что сделается с сыном моим набольшим, цесаревичем Александром?

– Изрядно править ему на Руси. Но несладко! Постарается, как и ты, участь крестьянскую смягчить и облегчить. Пользы от того, признаюсь, лишь малой добьется. В бранях полжизни проведет: француз при нем Москву спалит. Однако Александр потом Париж займет, со славой по Европе промчится, а в народе его Благословенным нарекут. Позднее, правда, утомит его венец царский, и в скорбях своих сменит отпрыск твой корону драгоценную на подвиги поста и молитвы в скитах сибирских — под именем безвестного старца…

– Кто обретет наследие Александрово?

– Чадо твое Николай…

– Как? У Александра разве сына не будет?

– Нет, только две дщери, в малолетстве в мир иной отойдущие…

– Ой! Но почему тогда Николай? В таком случае — Константин!

– Константин царства не восхощет, полюбив шляхетку юную и благолепную, да не голубых кровей. Отречется до срока от престола и годы спустя посреди горячих рокошей польских лишится живота своего в Витебске по вине мора холерного. Николай же, забирая власть, получит сверху знамение грозное — бунт вольтерьянский на площади, у памятника Петру. Подавит сей мятеж, но мысли пагубные не сокрушит. И лет через сто оскудеет Дом Пресвятой Богородицы — Русь наша бескрайняя…»

«ВЕЩАЕТ КАЗНЕЙ РЯД КРОВАВЫХ…»

Несколько мгновений Павел молча смотрел на мрачноватого инока и наконец прошептал:

– После Николая кому суждено бразды принять?

– Внуку твоему Александру Второму, Освободителем нареченному. Он-то мечты твои заветные исполнит: крестьянам волю даст, а затем турок сломит и славян вырвет из-под гнета бусурманского. Да вот ему самому все то не впрок пойдет. Подловят его смутьяны окаянные и средь бела дня убьют бомбой в столице — невдалеке от Михайловского замка. На крови его царственной храм величавый вознесется…

– Что вослед грянет?

– На трон воссядет сын Освободителя, правнук твой Александр Третий, человек силы богатырской. Косая сажень в плечах, но и миротворец по духу своему. Возлюбит, как и ты, Гатчину и дворцы ее, а за образец возьмет деда, Николая Павловича. Наведет в державе кой-какой порядок. Но одолеют его на отдыхе в Крыму благодатном хвори необоримые…

– Кто за ним будет?

– Николай Второй — последний из прямых Романовых. Долготерпелив, детолюбив, чист перед женой своей. Сравнит сам себя с Иовом Многострадальным. Прочитал я о жребии его в Псалмах Давидовых — десятом, двадцатом и девяностом. Ждет его участь страшная. Разгорится война — война великая, всесветная. По воздуху люди, как птицы, полетят и снаряды вниз на города метать станут. Под водой, как рыбы, поплывут да друг друга серой зловонной травить примутся.

Накануне победы рухнет трон царский. С шумом и грохотом. Предаст царя народ наш в бунташном помешательстве. И рукоплескать будет этому толпа злобная — от знатных и богатых до простых и бедных, от бояр до черни. Отринут все они праправнука твоего. Да и иные потомки твои — князья и княгини — наряду с ним обагрят одежды кровью Агнца. Мужик с топором возымет во гневе диком власть, а потом и сам наплачется. Ох, государь, настанет казнь египетская…

– И на том погибнем мы?

Монах словно не расслышал вопроса. Он зарыдал и, не вытирая слез, открыл:

– Гулкий стон пойдет по просторам нашим. Брат с братом насмерть схлестнется. Свой своего убьет, да и иноземцы войска пришлют. Но особливо залютует власть безбожная: хулить Господа вслух и церкви закрывать будет, мощи вскроет, святыни для мирских нужд разграбит, людей лучших казнит и измучит. То — попущение Божие за грехи наши, за скудость веры, за вражду и злобу меж сословиями. А Всевышний по-прежнему гневен. И изливаются полные чаши мук и страданий. Опять война прогремит — горше первой. Новый Батый на Западе зазвенит железами и гортанным криком изойдется. И мы из огня да в полымя! Но не истребимся от лица земли, ибо довлеет нам молитва убиенного в смуту царя…

– Спасемся, значит? — с надеждой вымолвил император.

– Немудрое Божие мудрее премудрого человечьего! Поднимется в изгнании заморском князь из дома твоего и возговорит с народом на языке понятном ему. Имя избранника того троекратно изречено в истории нашей.

И, приблизясь к монарху, Авель одними губами произнес сакральные звуки («страха темной силы ради да сокроется имя сие до поры, на Небесах предначертанной»).

– Велика потом будет Россия, когда сбросит иго свирепое, — посулил провидец. — Вернемся к истокам древним, ко временам Владимира Равноапостольного, а Русь фимиамом и молитвами украсится, процветя, аки крин ангельский. Оттого и пострадает она, чтобы в крови очиститься и возжечь во мраке свет горний.

Павел Петрович помолчал и задумчиво изрек:

– Вероятно, ты прав, черноризец. Личная судьба моя выдастся неласковой. Прадед мой Петр Великий, призрачно посетив меня в юности, когда гулял я у Летнего сада, предрек нечто похожее. «Бедный Павел! Бедный князь! — покачал он челом. — Не резвись понапрасну. Я тот, кто принимает участие в судьбе твоей, и желаю, чтобы ты не привязывался к миру сему, ибо не останешься в нем надолго. Живи честно, по справедливости, и конец твой будет спокоен. Бойся одного — укоров совести: для благородной души нет наказания чувствительнее и больнее. А сейчас прощай. Мы еще свидимся тут, родной!» Так было давным-давно, — вздохнул горемычный повелитель. — И я, следуя примеру Петра, хочу предупредить далекого преемника моего о грядущих страстях Господних. Запечатлей, святой отец, все тобою сказанное на бумаге…

И, терпеливо обождав, пока Авель напишет свое пророчество, император вложил листы в конверт, запечатал его сургучом и собственноручно начертал поверх: «Вскрыть Потомку Нашему в столетний день Моей кончины». Затем тихо добавил: «Писание твое неколебимо сохранится в Гатчинском дворце моем. Ступай, Авель, и молись денно и нощно в келье о династии нашей и державе Российской». Тем же вечером особый монарший рескрипт поручил вещего провидца попечению высокопреосвященнейшего Гавриила, митрополита Санкт-Петербургского и Новгородского.

«ЗАТРЕПЕТАЛ МОЙ ДУХ В НЕВОЛЕ…»

Трудно сказать, что сильнее повлияло на долгосрочный настрой и политику императора Павла Первого (впрочем, и единственного в русских анналах с подобным именем) — многолетние натянутые отношения со стеснявшей его во всем царственной матерью Екатериной Алексеевной или же яркая, но мимолетная полулегендарная беседа с монахом Авелем (в миру — тульским крестьянином Василием Васильевым). Так ли толковали они, или все это красивая сказка?

Наверное, все же что-то — хотя бы частично — было на деле. Слишком уж много слухов вплоть до революционной поры бродило о той оккультной встрече в Гатчинском дворце. А вот сам чудный инок умер в глубокой старости, за восемьдесят, под сводами суздальской Спасо-Евфимиевой обители ровно через сорок пять лет после рокового «обмена мнениями». И похоронен там же — вблизи часовни, стоявшей над прахом геройского князя Дмитрия Пожарского.

…Александр Сергеевич Пушкин определил экстравагантного отпрыска Екатерины Второй как «романтического императора», весомо добавив: «Царствование Павла доказывает одно: и в просвещенные времена могут родиться Калигулы». А консервативный историк Николай Шильдер назвал поступки недолговечного деспота «кратким, но незабвенным по жестокости периодом четырехлетнего правления». Началось оно, как и положено в этаких судьбоносных ситуациях, с водворения строгой дисциплины.

Очевидец сих перемен (приехавший на берега Невы всего лишь на третий день по воцарении Павла Петровича) вспоминал позднее о буквально потрясшей его новизне. «Монарх сам за работой с ранней зари, с шести часов! Генерал-прокурор, в доме которого жили князь (Николай Репнин. — Я. Е.) и я при нем, каждый день отправлялся во дворец в 5.30 утра. Приходя с поручением от князя к графу Николаю Салтыкову в исходе шестого часа, не один раз я находил уже его не в том, а в другом комитете под председательством цесаревича-наследника (великого князя Александра Павловича. — Я. Е.).

Мир живет примером государя. В канцеляриях, в департаментах в коллегиях — везде в Петербурге свечи горели с пяти часов утра. С той же поры в вице-канцлерском доме, что был напротив Зимнего дворца, все люстры и камины пылали. Сенаторы с восьми утра сидели за красным столом. Возрождение по военной части было еще явственнее — с головы началось. Седые, с георгиевскими звездами полководцы учились маршировать, равняться, салютовать эспантоном (тупым палашом для тренировочной рубки.–Я. Е.)… Нельзя было не заметить с первого шага в столице, как дрожь, и не от стужи только, словно эпидемия, всех равно пронимала…»

Затронуло и повседневный быт. Прежде всего, по свидетельству Николая Шильдера, была объявлена беспощадная война круглым шляпам, отложным воротникам, фракам, жилетам, панталонам, сапогам с отворотами. Всем предписывалось пудрить волосы, косички и башмаки. Кроме того, волосы надлежало зачесывать назад, а «отнюдь не на лоб». Пешеходам и пассажирам следовало теперь останавливаться на улицах при встречах с лицами императорской фамилии; те, кто сидел в экипажах, должны были выходить для поклона.

«Человек двести полицейских солдат и драгун, разделенных на три или четыре партии, — сообщал потомству наблюдательный современник, — бегали по улицам и во исполнение повеления срывали с прохожих круглые шляпы и истребляли их до основания. У фраков обрезывали отложные воротники, жилеты рвали по произволу и благоусмотрению начальника партии — капрала или унтер-офицера полицейского. Кампания быстро и победоносно окончена: в 12 часов утром не видали на улицах круглых шляп; фраки и жилеты приведены в негодность, и тысячи жителей Петрополя брели в дома их жительства с непокрытыми главами и в разодранном одеянии, полунагие».

«СБЫЛОСЬ ДАВНЕЕ ЗАКЛЯТЬЕ КУЗНЕЦА ЖЕЛЕЗНОЙ ЛАПЫ…»

Больше всего, пожалуй, мучилась армия, хотя — справедливости ради — нужно признать, что солдатское питание было поставлено в павловские времена на недосягаемую ранее высоту. Хлеб, масло, щи, каша, мясо, сало, овощи, водка не сходили со стола служилых, как бы предваряя нашумевшую фразу Наполеона Бонапарта о том, что путь к сердцу солдата лежит через его желудок. Но в данном конкретном случае все было не так: кулинарные плюсы ощутимо перекрывались минусами свирепой плац-муштры. Войска стали постигать бранную премудрость «по-нашему, по-гатчински».

Все пошло на прусский лад: в полках и дивизиях спешно вводились чужие мундиры, огромные сапоги, длинные перчатки, высокие треугольные шляпы, усы, косицы, букли. К ним присоединили такие понятия, как «ордонансгаузы» (военно-административные здания), «экзирциргаузы» (постройки для обучения солдат), «шлагбаумы», — слова, неизвестные даже после масштабных петровских реформ, когда русский язык подвергся настоящей речевой интервенции с сотнями иноземных терминов. В Петербурге, да и остальных центрах России срочно раскрашивались в пестрые цвета, как было принято тогда в Берлине, будки, мосты, ограды, верстовые и фонарные столбы. Люди старшего возраста вздыхали, что внезапно, по мановению палочки злого волшебника, вернулась полузабытая эра «калифа на час» — незадачливого повелителя Петра III.

Произошедшую метаморфозу общество восприняло грустно и трагично. Именовали ее, шутил некий придворный порученец, где как требовалось: «…торжественно и громогласно — возрождением; в приятельской беседе, осторожно, вполголоса — царством власти, силы и страха; втайне, между четырех глаз — затмением свыше». Не погрешив против истины, размышлял граф Александр Воронцов, можно сказать, что «хаос был совершенный».

Обидно все это, впрочем! Ведь государь Павел Петрович отличался, в общем-то, незлобивым, добрым нравом. Он не жаловал крепостное право. Не любил в принципе, но не посягал на его жесткие рабовладельческие устои. При вступлении на престол Павлу — впервые в имперской истории России — целовали крест как «вернолюбезные подданные» простые сельские мужики. Монарх запретил продавать людей без земельных участков (что, само собой, не соблюдалось на практике) и приказал не принуждать крестьян к помещичьим работам по воскресеньям и праздникам. Пресловутую барщину ограничили тремя днями в неделю. Как дивно выглядели сии веления на гербовой бумаге с царской подписью и гордой орлиной печатью!

Государь искренне любил своих отпрысков (жена, императрица Мария Феодоровна, герцогиня Вюртембергская София Доротея Августа Луиза, «мать царей русских», подарила ему десятерых чад — четырех сыновей и шестерых дочерей, из коих одна умерла в младенчестве). С особой нежностью помазанник Божий относился к младшим детишкам мужского пола — Николаю и Михаилу. Играя с ними, он трепал малышей по головам: «Барашки вы мои! Барашки!» Но врожденная да и, увы, благоприобретенная импульсивность рушила хорошие планы, добрые намерения и чистые помыслы, внося во все начинания струю непоследовательности и истерии. А большая политика не прощает вершинным фигурам таких психологических провалов.

Лаская младшую поросль, Павел с недоверием относился к старшей. Еще в 1798-м он назначил 10-летнего племянника императрицы Марии принца Евгения Вюртембергского шефом Драгунского полка, а спустя три года, в феврале 1801-го, незадолго до своего трагического финала, вызвал августейшего подростка в Петербург. Здесь монарх сообщил воспитателю принца силезскому барону Дибичу (некогда адъютанту покойного Фридриха II) о намерении усыновить Евгения, уточнив, что он, венценосец, владыка у себя в доме и потому поднимет мальчика «на такую высокую ступень, которая приведет всех в изумление». При дворе понимали: над законными правами и видами наследника цесаревича Александра Павловича нависла суровая опасность. И это подстегнуло горькую развязку. Давно созревавший заговор извергся гнойным нарывом.

В ночь с 11 на 12 марта 1801 года группа мятежных офицеров, вдохновленных столичным военным губернатором Петром фон дер Паленом, вошла в спальню государя Павла Петровича в новоотстроенном Михайловском замке. Удальцами руководили светлейший князь Платон Зубов, последний любовник Екатерины Великой, и граф Леонтий Беннигсен, будущий начальник Главного штаба русской армии в «грозу Двенадцатого года». На царя направили шпаги. Раздался возглас: «Вы арестованы, ваше величество!» — «Арестован? — изумился самодержец. — Что это значит — арестован?»

В завязавшейся перебранке пьяный, как всегда, граф Николай Зубов, родной брат Платона и зять самого Суворова, своим молотобойным кулаком, в котором была зажата увесистая золотая табакерка, наотмашь ударил Павла в левый висок. Повелитель рухнул на пол, и его тут же задушили шарфом. Бедолагу били с таким остервенением, что тело пришлось ретушировать для похорон 30 часов подряд. Престолонаследник Александр Павлович, услышав о случившемся, предался отчаянию — по словам генерала Беннигсена, довольно натуральному, но в данный момент неуместному.

Граф фон Пален помог ему быстро прийти в чувство. Он взял Александра за руку и прохрипел: «Хватит ребячиться! Идите царствовать, покажитесь гвардии!»

Спустя десять минут успокоенный цесаревич вышел из своих апартаментов, отворил двери в караульню и поведал дежурным офицерам Семеновского полка: «Батюшка скончался апоплексическим ударом. При мне все будет, как при бабушке!» В ответ грянуло молодецкое «ура»…


15 Апреля 2016


Последние публикации

Выбор читателей

Сергей Леонов
84099
Виктор Фишман
67358
Борис Ходоровский
59744
Богдан Виноградов
46843
Дмитрий Митюрин
32293
Сергей Леонов
31346
Роман Данилко
28888
Сергей Леонов
23632
Светлана Белоусова
15024
Дмитрий Митюрин
14776
Александр Путятин
13348
Татьяна Алексеева
13105
Наталья Матвеева
12867
Борис Кронер
12242
Наталья Матвеева
10880
Наталья Матвеева
10678
Алла Ткалич
10275
Светлана Белоусова
9870