Ошибка дочери резидента
СЕКРЕТЫ СПЕЦСЛУЖБ
«Секретные материалы 20 века» №14(478), 2017
Ошибка дочери резидента
Владимир Хохлев
журналист
Санкт-Петербург
176
Ошибка дочери резидента
Отец героини этого репортажа был более удачливым резидентом, чем герой «Мертвого сезона»

Часто дети идут дорогой, вымощенной родителями, используют их достижения, наработанный ими социальный статус. Но есть дети, которые ищут свой путь и идут им, преодолевая препятствия и опасности. Одна из таких людей — собеседница «Секретных материалов», настоящее имя которой мы называть не вправе.

— Нина Марковна, ваше имя изменено и мы не называем силового ведомства, резидентом которого в Европе долгие годы был ваш отец. Но к чему такая конспирация? Вы ведь всего лишь дочь резидента...

— Дети разведчиков тоже владеют «опасной» информацией. Это не обязательно государственные секреты или агентурные сведения. Информация из внутреннего мира семьи, сведения о характере человека, его повадках, привычках, особых приметах имеет не меньшую ценность. А срока секретности для резидентов, работников разведок и других спецслужб не существует. Все их личные и служебные сведения являются секретными всегда. Таких людей даже хоронят на определенных кладбищах.

— Спасибо, разъяснили... Тогда приступим к делу. Что вы унаследовали от отца?

— Лицо, глаза, характер... и, пожалуй, бескомпромиссность. Он никогда не шел ни на какие компромиссы и никогда не служил начальству. Он служил России... Нашу страну он всегда называл Россией, никогда — Советским Союзом.

— Род деятельности отца был вам известен?

— В два с половиной года меня вывезли в страну, где работал отец. Он, что называется, «работал под крышей». У него никогда не было никаких провалов, мы жили в крупной европейской столице. Но за колючей проволокой, в большом особняке, который во время войны занимало гестапо.

— Когда это было?

— С 1951 по конец 1956 года. Я ходила в школу при посольстве и, в общем-то, была предоставлена самой себе. Сама находила себе занятия — книги и все остальное. Я была ребенком тихим и ни во что не лезшим. Мне всегда говорили: «Это тебя не касается, это секрет».

Отец учил меня ориентироваться в городе, помню его слова: «Если ты вышла на улицу и вдруг потерялась, ты должна знать, как дойти до дома, ни к кому, ни с какими просьбами не обращаясь». Потом уже, когда я стала постарше, он учил меня определять, есть ли слежка. Все это делалось в шутку, но я понимала, что это достаточно серьезно. Он учил меня замечать слежку, когда мы ехали на машине. Говорил: «Вот едут за нами, вот едут впереди нас. Смотри, как мы сейчас от них уйдем». И он уходил.

Он всегда был сконцентрирован в себе, а внешне при этом казался совершенно расслабленным, вальяжным... Был очень красивым, хорошо одевался, прекрасно говорил на иностранных языках. И казался всегда таким улыбающимся, ни о чем не думающим. Но я чувствовала его очень жесткий внутренний стержень.

Врасплох его застать не мог никто. Как-то раз он один шел по улице в довольно темном месте — и на него напали три грабителя... Он пришел домой улыбающийся, вымыл ссадину на руке и говорит: «Бедняжки». Я спрашиваю: «Папа, что произошло?» — «Понимаешь, — говорит, — напали на меня три человека. Я попытался с ними поговорить, но они не стали слушать. Тогда я стукнул двух из них головами и положил. Потом третьего рядом пристроил».

Психологически и физически он был в прекрасной форме. Плавал, когда мы ездили отдыхать на юг в специальный санаторий, по морю 18 километров. Причем в любую погоду.

— Когда в первый раз вы узнали, что ваш отец — резидент?

— Когда он уже ушел в отставку. Ему было 56 лет, и он сам мне рассказал об этом. Мы смотрели фильм про советских разведчиков, «Мертвый сезон», и он начал очень профессионально его комментировать. Потом сказал: «Дочка, вот и папа твой таким же был. Только не такой неуспешный, как герой фильма. Меня никогда никто и нигде не поймал. Меня никогда ниоткуда не выдворяли...» В 60-е годы в СССР был известный шпионский процесс. Человек, которого судили, работал с моим отцом в соседнем кабинете. Он сдал противнику всех… кроме моего отца. По работе они не сталкивались, но лично были в приятельских отношениях. Но отец каким-то странным образом выпал у него из памяти. Папа поражался и говорил: «Это моя счастливая звезда».

Так вот, после «Мертвого сезона» я спросила: «Ты был резидентом?» Он говорит: «Почему был? Бывших резидентов не бывает».

— Вам не стало страшно?

— Нет. К тому времени вышло достаточно литературы о резидентах. Я просто сложила вместе все свои воспоминания, проанализировала их и поняла, что его жизнь действительно подходит под описания жизни резидента.

— Он научил вас не только отрываться от хвоста, но и беречь себя от каких-то более серьезных опасностей?

— Он был абсолютно здоров и считал, что будет жить вечно. И что он успеет всему меня научить... И прикрыть в случае чего. Когда я окончила институт, он устроил меня на работу, не имеющую абсолютно никакого отношения к его деятельности, — чисто технические переводы. Но так как я была активным «антиобщественным элементом» — не вступала в комсомол и всегда стояла в оппозиции, — меня быстро оттуда выжили. Отец тогда говорит: «Не хочешь работать с бумажками, будешь работать с людьми». И устроил меня в систему международных отношений. В одно уважаемое научное заведение, где я столкнулась с явными попытками противника меня завербовать. Ко мне сразу был прикреплен агент — молодой человек, подающий надежды биолог. Он был из Великобритании, несмотря на свою молодость, доктор наук. Но все его поведение укладывалось в ту схему, которую мне описал отец. Через него делались попытки вывезти меня за границу... Сначала он сам делал мне предложение, потом с той стороны приезжали другие претенденты. Но это было настолько шито белыми нитками, что я даже не рассматривала такие варианты.

— Как умер ваш отец?

— Он заболел скоротечным раком. Незадолго до этого его проверяли на медицинской комиссии, и он был признан абсолютно здоровым. Через две недели — тяжко болен, температура 41. Неоперабельный рак легкого. Я подозреваю, что его просто убрали. Некую культуру клеток рака могут внедрить через инъекцию любому человеку — вместо витаминов, глюкозы, прививки или еще чего-нибудь такого. В его болезни свою роль могла сыграть и моя мать. Он просил меня приносить ему еду, а то, что приносила мать, он выбрасывал или выливал. Это меня потрясло. Лечение было очень интенсивное, у него наступило улучшение, мы думали, что какое-то время он еще проживет. И вдруг он внезапно умирает.

— Ваш отец был коммунистом?

— Конечно, мало того, высокопоставленным коммунистом, вращавшимся в высших сферах... У него было три высших и два средних специальных образования. В одной из своих академий он был комсоргом курса. И в силу своих обязанностей он довольно часто сталкивался с Васей Сталиным — вытаскивал его из разных кабаков и борделей. Но когда в детском саду нас заставляли учить песенку «Я маленькая девочка, играю и пою, я Сталина не видела, но я его люблю», отец категорически запретил мне ее учить. У него было подаренное самим Сталиным собрание сочинений. Потом он мне сказал: «Я его сжег, зачем оно мне?»

— Я правильно понимаю, что во время войны он был в действующей армии, а резидентом стал уже после Победы?

— Да. Он рассказывал, что после войны он остался на оккупированной территории, сначала в Германии, потом в Австрии. По всей вероятности, его там заметили и предложили учиться в специализированной академии. Закончив курс, он сразу уехал на свою резидентскую должность.

— Как складывалась ваша личная жизнь?

— У меня перед глазами была не очень гладкая семейная жизнь родителей. К тому же я понимала, что любой кандидат будет строго рассмотрен и, в случае чего, отвергнут... У меня случались такие нежелательные знакомые, друзья и приятели, которые таинственно исчезали. По всей вероятности, им делалось предупреждение.

— Когда появился муж?

— Когда мне было 29 лет. Меня хотели вывезти из России, присылались приглашения то в одну страну, то в другую, приезжали какие-то привлекательные молодые люди. Потом вдруг приехал один молодой человек — старше меня на четыре года. Он был из очень далекой страны, для нас до сих пор экзотической. Почему он произвел на меня такое впечатление, я не могу понять. Где-то около года он меня активно обхаживал, писал мне письма из разных мест. Потом приехал сам и сделал мне предложение. Почему я согласилась — до сих пор не знаю.

— Может быть, под гипнозом?

— Скорее всего... Мы подали заявление и расписались. Одно время он жил вместе со мной в Москве, работал в издательстве редактором. А потом он вдруг сообщает, что его мама при смерти и нужно ехать к ней. Я решила, что если я уеду насовсем, то квартиру, которую купил мне отец, у меня отберут. А за границей я жить не могла с детства. И не хотела. Поэтому я оформила себе визу на определенное время и квартплату внесла за несколько лет вперед.

Мы прибыли в его родной город. Началась в целом обычная история советской девушки, попавшей за границу, — богатые ужасные родители и так далее... Жизнь у нас там была достаточно сложная, мы то мирились, то ссорились. Характеры были абсолютно разные, культурные ценности — разные, понять друг друга было сложно. Но у меня там образовалось очень много русских знакомых, из разных волн иммиграции, и я была вполне счастлива. А когда муж мне надоел, я просто от него ушла.

Тут же ко мне в гости пришли двое сотрудников спецслужб, привели стенографистку, которая записывала каждое мое слово. Первый вопрос: «Где ваш отец?» Я сказала: «Отец скончался». — «Ваш отец был нашим коллегой, — говорят они мне. — Мы все члены одного международного клана. Мы хотим поддержать дочь такого человека. Мы знаем про ваши семейные проблемы». И все в таком духе... Тут я устроила истерику, стала рыдать, биться головой о стол и кричать. Они не выдержали такого штурма и говорят: «Мы к вам придем в следующий раз».

— Как вырвались оттуда?

— Так получилось, что все друзья мужа стали моими друзьями. Они встали на мою сторону и буквально заставили его купить мне билет на самолет.

— КГБ среагировало на ваше возвращение?

— А как же. Мне нужно было устраиваться на работу — меня никуда не брали без визы первого отдела. А первый отдел визу не давал, я ведь была специалистом специфическим, работала с иностранными языками, с иностранцами... За мной следили... Спасибо отцу, все хвосты я обнаруживала.

Я иду устраиваться на работу, меня приглашают в соответствующий кабинет, начинают говорить: «Вы могли бы очень хорошо послужить своей стране». Все как всегда... Я отвечаю: «Стране я могу служить на любом рабочем месте». Профессия разведчика меня совершенно не привлекала.

— Как простой гражданин мог понять, что началась его вербовка КГБ?

— Сначала человека всегда обхаживали. Говорили: «В такой сложной сфере вы новый работник, какие у вас проблемы, нужды? Чем вам помочь? Это в наших общих интересах, потому что мы стоим на страже интересов Родины...» И так далее. Если человек на это шел и говорил: «У меня квартира маленькая, или я хочу машину купить, или шмотки нужны, или за границу хочется», тут же все делали. А потом просили дать расписочку в получении того-то и того-то. Эта первая расписка уже считалась распиской о вербовке. Меня отец учил ничего не подписывать, потому что расписок для шантажа было создано тысячи. И если кто-то ломался — его начинали использовать по полной. А если не ломался — расписку все равно не выбрасывали, откладывали до лучших времен.

— А как вербовали иностранцы?

— Они подмасливали. Всегда были очень доброжелательны, милы, готовы помочь и по работе, и в личной жизни. Даже в творчестве: могли, к примеру, предложить писателю издавать его книги.

— Если человек попадает в сети спецслужб, ему уже не выйти?

— Я же вышла... Многое зависело от того, сколько человек знал... Если он обладал слишком большой информацией, его могли любым способом физически убрать. Если на него был собран большой компромат — могли в колонию закатать.

— Как долго советские спецслужбы на вас давили?

— Я отделалась от этого, когда мне было около 45 лет. Я была уже второй раз замужем. Мы со вторым мужем, кстати, женаты уже 27-й год, и я считаю наш брак очень удачным. Мы друг друга хорошо понимаем, единомысленны во всем. Вместе уверовали в Бога, стали ходить в храм, венчались...

— Что вы можете сказать о действиях КГБ и советских спецслужб до и во время перестройки?

— Когда стало понятно, что КПСС терпит крах, сотрудники этого и других закрытых ведомств начали разбегаться, как крысы. При развале Союза начали образовываться какие-то акционерные общества, совместные предприятия, при создании которых использовалась зарубежная агентура... Они создавали себе отличные теплые крыши. Потом все это перекачивалось за границу, кто-то туда съезжал, а кто-то — у кого были хорошие связи — сидел как паук в паутине и тянул паутинки.

— Какой вы человек?

— Очень гордый. Очень гордый, обидчивый человек. Я с этим борюсь, но только Бог знает, когда я от этого избавлюсь. Я всегда страдала от того, что мой отец был орудием власти. И наша жизнь нам не принадлежала. По всей вероятности, отторжение власти шло с детства.

— Но он работал на Родину...

— Так я сейчас только это понимаю. Он работал не на партию, а на Россию. В 1956 году, когда Хрущев отдал Крым Украине — а в Крыму жили мои деды и бабки, которые были верующие и меня крестили, — мы приехали их навестить. И вдруг на улицах появились вывески на украинском языке. Даже меня, восьмилетнего ребенка, затрясло, я закричала: «Папа, что это за гадкие слова?» А отец сказал: «Вот так поступает наша власть. Отдает то, что ей не принадлежит. А вот, дочка, представь, распадется Советский Союз, рано или поздно это произойдет, и Крым окажется в руках иностранного государства. И ты сюда не сможешь приехать». Это он говорил в 1956 году. Я это запомнила на всю жизнь. Он буквально предрек то, что случилось на самом деле. Он был политиком, тонким аналитиком. Он это чувствовал — интуитивно или, может быть, от резидентуры получал информацию.

— Насколько, на ваш взгляд, наши и не наши резиденты сильны в плане контроля ситуации для управления миром?

— Сами спецслужбы не управляют миром. Они подготавливают решения мирового правительства. Вы должны понимать, что все эти кризисы организованы по заданию этого центра. Там, где надо, спецслужбы ведут разрушительную, подрывную работу.

— Тогда давайте поговорим о малом. Как вы решаете ежедневные насущные вопросы жизни, быта, строительства собственного дома? Сейчас, когда внешние силы на вас не давят.

— Говорю: «На все воля Божья. И каждое утро молюсь». Вот и все!

Мой отец умер без покаяния, о его вере я ничего не знаю. По крайней мере, явно он не был верующим и не был церковным человеком, это точно. Но после смерти он приснился моей матери в адском пламени. Я сразу поняла, что его мучают неискупленные грехи и он просит помощи. Я начала ездить по монастырям и молиться. И мне показывали облегчение состояния его души. Во сне я видела отца во все лучших и лучших условиях. Он появился в более светлом помещении, потом окно показалось, потом он предстал в еще более солнечном помещении. У него глаза стали радостными. И потом я его вдруг вижу где-то в горах, перед ним сверкающий пик, дорога к нему идет прямая, он стоит в белом костюме, с яркими сияющими глазами, рядом стоит белый лимузин — это чисто психологические воспоминания, потому что папа в машине, как говорится, жил всегда. Он говорит: «Дочка, мне бы еще бензинчику». Я, проснувшись, побежала в церковь, заказала сорокоуст, и больше он мне никогда не являлся…

— Считаете ли вы свою жизнь состоявшейся?

— Жизнь до смерти не будет состоявшейся. Все меняется. Существует какая-то цель моей жизни, и Бог до самого последнего дня будет меня к ней вести.

— Что бы вы изменили в своей жизни?

— Я могу ответить словами иеромонаха Романа: «Юность моя могильным крестом видится мне в этой мути». Если б я могла, я бы свою жизнь не начинала так, как я начинала, — в грехах, страстях, в авантюризме, в безумии. Я очень жалею, что меня не воспитали в вере.

— Но мы все, родившиеся в СССР, были поставлены в одинаковые атеистические условия...

— Но этого нам и не вменят, такие грехи считаются невольными. Но сейчас я бы не проходила тот тяжелый, страшный этап жизни, который прошла. У меня не было бы этого опрометчивого, идиотского первого брака.

— Есть такая каста — представители золотой молодежи. Им кажется, что делами своих родителей они повязаны на всю жизнь. Им не вырваться, а некоторые и не хотят вырываться. Что им делать?

— Им ничего не посоветуешь. Если у человека есть расположение, есть воля и намерение обрести истинный смысл жизни, даже если он атеист, Господь его приведет к себе. А если человек противится Богу — ничего не сделаешь. Кровь, род, гены — они сильнее нас. Если, например, он и вырвется к Богу, все равно у него будут скорби — по грехам его родителей. А грехи тяжелых государственных преступлений, таких как, например, кровавый переворот 1917 года, гнетут потомков до седьмого колена. Грехи человека, выступавшего против Бога и своей страны, искупают его дети и внуки.


2 июня 2017


Последние публикации

Выбор читателей

Сергей Леонов
88938
Виктор Фишман
71175
Сергей Леонов
63948
Борис Ходоровский
63287
Богдан Виноградов
50253
Дмитрий Митюрин
37947
Сергей Леонов
34178
Роман Данилко
31948
Борис Кронер
21626
Светлана Белоусова
20247
Наталья Матвеева
19518
Светлана Белоусова
19386
Дмитрий Митюрин
18201
Татьяна Алексеева
17984
Татьяна Алексеева
17453
Наталья Матвеева
16771