Менеджмент уранового проекта
СССР
«Секретные материалы 20 века» №26(412), 2014
Менеджмент уранового проекта
Валентин Черников
журналист
Орел
2079
Менеджмент уранового проекта
Игорь Васильевич Курчатов

Сразу после Потсдамской конференции держав-победительниц, где Трумэн «по-дружески» сообщил главе советской делегации об успешном испытании в США атомной бомбы, Сталин принимает решение создать ядерное оружие и в СССР. Причем в самые короткие сроки.

СОВЕРШАЯ НЕВОЗМОЖНОЕ

Конференция закончилась 2 августа 1945 года, а уже 20-го выходит подписанное Верховным главнокомандующим постановление ГКО об учреждении спецкомитета, в задачу которого входило форсирование работ по урановому направлению. В состав комитета вошли три члена Политбюро (нарком НКВД Лаврентий Берия, председатель Госплана СССР Николай Вознесенский и секретарь ЦК Георгий Маленков), а также заместитель председателя Совнаркома Михаил Первухин, нарком боеприпасов Борис Ванников и заместитель наркома НКВД Авраамий Завенягин. От Академии наук — Игорь Курчатов, который еще в 1943 году был назначен научным руководителем уранового проекта, и Петр Капица. Этим же постановлением было создано еще и Первое главное управление (ПГУ при Совнаркоме).

Оба ведомства были строго засекречены (даже некоторые наркомы не знали об их существовании) и наделены огромными полномочиями. В частности, по поводу ПГУ в постановлении было сказано: «Никакие организации, учреждения и лица без особого разрешения ГКО не имеют права вмешиваться в деятельность ПГУ, его предприятий и учреждений или требовать справок о его работе или работах, выполняемых по его заказам». То есть речь шла о суперструктуре, и многим было не понятно, кто при ком состоит — ПГУ при Совнаркоме или наоборот?

Во главе спецкомитета был поставлен Берия, а во главе ПГУ генерал-полковник Борис Ванников. Естественно, перед ними сразу встала масса сложнейших вопросов. И среди них самый первый и самый сложный — а где взять для атомных бомб плутоний? Ведь он в естественном виде, как, например, свинец и железо, в недрах земли не существует. Вернее, существует — под воздействием космического излучения он образуется в урановых рудах, — но это настолько малые величины, что о добыче его шахтным методом не может быть и речи. Даже не миллиграммы на тонну, а в тысячи раз меньше.

Единственный способ получить осязаемые количества этого поистине неземного металла — построить реактор и облучить в нем урановые блоки. Тогда в уране образуется какая-то доля плутония. Но промышленного реактора еще не было даже в чертежах, поэтому ученые, приступая к атомному проекту, не имели в своем распоряжении ни крупицы основного материала. Они даже не знали его физических и химических свойств. Судили о них только по расположению элемента в периодической системе Менделеева. Как же в таком случае разрабатывать технологию его производства, из чего исходить, выдавая задания проектным организациям?

В том-то уникальность ситуации и состояла. Уже выбрана площадка под будущий атомный комбинат, уже приступили к делу проектировщики и начали съезжаться строители, буквально через год-полтора намечено передать физикам первые слитки плутония, причем плутония сверхчистого — содержание примесей в нем не должно превышать стотысячных долей процента (и это еще более осложняло задачу, потому что такой степени очистки металлов наша химическая промышленность не достигала), а ученые-химики об этом загадочном плутонии имеют лишь чисто теоретическое представление. Положение — серьезнее не придумать.

Чтобы получить плутоний, нужен уран. Чтобы получить уран, нужны рудники и обогатительные фабрики, нужны также заводы по производству металлического урана. Чтобы в уране наработать плутоний, нужен промышленный реактор. Чтобы построить промышленный реактор, нужно, помимо всего прочего, сотни тонн сверхчистого графита. Чтобы затем из облученного урана выделить плутоний, нужен радиохимический завод. И в завершение — нужен завод химико-металлургический, чтобы выдать физикам необходимые для изготовления атомного заряда слитки.

Ни урана, ни графита, ни реакторов, ничего другого из этого списка в стране не было. Не было даже эскизного проекта реактора. Почти все требовалось начинать с нуля. Как со всем этим управиться? Ведь следовало построить не два-три завода, не отдельный, пусть даже и очень крупный комбинат, а целые города, создать совершенно новые отрасли науки и производства. Думаю, нынешним топ-менеджерам такая задача вряд ли оказалась бы по плечу. А Курчатов, спецкомитет и ПГУ во главе с Берией и Ванниковым справились. В самом конце 1945 года на строительную площадку, где намечалось соорудить первый в стране атомный комбинат, еще только прибыл отряд строителей, а 19 июня 1948 года уже состоялся пуск атомного реактора. За пультом управления сидел сам Курчатов.

Поскольку отношение к Берии сегодня очень неоднозначное, хочу дать некоторые пояснения. Возможно, он являлся человеком порочным, возможно, на его совести действительно не одна загубленная жизнь, но в то же время все, кто с ним работал, отмечают: это был выдающийся организатор. Даже Петр Леонидович Капица, который через некоторое время вышел из состава спецкомитета исключительно из-за неприязни к Берии, из-за его, как Петр Леонидович выразился, «чрезмерной самоуверенности», отметил, что Берия «очень энергичен, прекрасно и быстро ориентируется, хорошо отличает второстепенное от главного, поэтому он времени зря не тратит, у него, безусловно, есть вкус к научным вопросам, он их хорошо схватывает, точно формулирует свои решения».

А вот что сказал академик Юлий Борисович Харитон: «Берия обладал огромной энергией и работоспособностью, умом, волей и целеустремленностью. Не стесняясь проявлять порою откровенное хамство, он умел в зависимости от обстоятельств быть вежливым, тактичным и даже обаятельным человеком. Проводимые им совещания были деловыми, всегда результативными и никогда не затягивались».

И еще один штрих. В 1953 году, когда Берию арестовали, Курчатов отказался давать против него показания. «Если бы не Берия — сказал он, — у нас атомной бомбы не было бы до сих пор».

НУЖЕН УРАН! МНОГО И НЕМЕДЛЕННО!

Масштаб и сложность работ, которые были развернуты спецкомитетом и ПГУ, даже в самой обширной газетной статье обозреть невозможно. Для создания атомной бомбы были привлечены абсолютно все отрасли народного хозяйства СССР.

– В лаборатории № 2 (Москва) под руководством Курчатова шла подготовка к строительству экспериментального реактора Ф-1 (и 25 декабря 1946 года реактор был запущен).

– В НИИ-9 под руководством Никитина, Ратнера и Никольского разрабатывались технологии выделения плутония из облученного в реакторе урана, а также технология получения металлического плутония.

– Наркомат цветной металлургии занимался поиском способов получения сверхчистого графита (и в октябре 1945 года графит нужной чистоты, которого только для экспериментального реактора требовалось несколько сотен тонн, был получен).

– В КБ-11 (под Арзамасом) под руководством академика Бочвара разрабатывалась конструкция атомной бомбы (и к лету 1949-го конструкторские разработки были завершены).

– На заводе №12 (Электросталь) велась подготовка к производству металлического урана (и он к моменту пуска реактора будет получен).

– В НИИхиммаш (Свердловск) под руководством профессора Доллежаля велось проектирование промышленного уранграфитового ректора (и проект к установленному сроку будет готов).

Кроме этого, в НИИ под Сухуми, где работали завезенные в СССР немецкие ученые (всего их было 200 человек, в том числе будущий нобелевский лауреат Густав Герц), занимались вопросами добычи и обогащения урановых руд, химии и металлургии урана и плутония; а на Южном Урале (под Челябинском) шло освоение площадки под первый атомный комбинат.

И т. д. и т. п., всего не перечислить. И за каждым из этих пунктов — колоссальный объем работы, насыщенная героическими и драматическими событиями эпопея.

На первом этапе самой острой проблемой было отсутствие урана. Только для загрузки экспериментального реактора его требовалось 50 тонн, для промышленного — 100 тонн, а у Курчатова в наличии был всего один килограмм. Нужен был уран! Много и немедленно! А в стране уранодобывающая промышленность практически отсутствовала. По сути, геологи могли назвать только два месторождения урана. Это Табошары (под Москвой). Но оно, во-первых, еще не было сдано в эксплуатацию, а во-вторых, покрывало потребности в уране только на треть. И Среднеазиатское (недалеко от Ленинабада). Там тоже были найдены урановые руды, но они залегали так высоко в горах, что туда никакая техника пройти не могла. Первые тонны руды грузили в мешки и спускали вниз на ишаках и лошадях. Как быть?

Владимир Новоселов, Виталий Толстиков: «Когда стало ясно, что дефицит урана отечественная промышленность покрыть не сможет, были предприняты шаги, чтобы найти уран за рубежом. В 1945 году специальная комиссия, в состав которой входили Завенягин, Кикоин и Харитон, обнаружила в Германии около 100 тонн урана. Часть этого пошла на экспериментальный реактор ф-1 в курчатовской лаборатории № 2. Но для промышленного реактора немецкого урана не хватало. Его основным поставщиком должен был стать среднеазиатский горно-обогатительный комбинат. Однако даже вывод комбината в 1947 году на добычу 200 тонн урановой руды в сутки задачу не решал. Для промышленного реактора этого все равно было мало. Острый дефицит урана ставил под грозу пуск двух заводов по обогащению урана в Свердловской области.

Тогда Советский Союз последовательно предпринимает следующие меры.

1. Заключает договоры о развитии урановых рудников и о поставке урана с Восточной Германией и Чехословакией, которая вела его добычу еще в XIX веке.

2. Создает Второе Главное управление во главе с Антроповым, которое направляет свои усилия исключительно на добычу урановых руд.

3. Издает приказ о поощрениях геологам за открытие промышленных месторождений урана. За месторождение с запасами в тысячу тонн и больше присваивалось звание Героя Социалистического Труда, присуждалась Сталинская премия первой степени, гарантировалась пожизненно двойная зарплата вне зависимости от места последующей работы и занимаемой должности, а также обеспечивались привилегии детям при поступлении в вузы.

И уранодобывающая промышленность стала набирать обороты».

А теперь давайте осмотрим, что стоит хотя бы за одним конкретным пунктом из перечисленных выше. Например, за этим: «На Южном Урале идет освоение площадки под будущий атомный комбинат».

«ВОЛОСЫ ПРИМЕРЗАЛИ К ПЛАТКАМ…»

Николай Медведев: «Осмотр окружающей местности показал полное отсутствие не только дорог, но и источников энергоснабжения. Для освещения общежитий использовались небольшой мощности передвижная дизельная электростанция да сооруженная на плотине между двумя озерами миниатюрная ГЭС. А где взять электричество, чтобы запустить станки для распиливания и обработки леса, который был главным строительным материалом? Наша малочисленная служба принимала все меры, чтобы использовать дизельную электростанцию с максимальной эффективностью, но станция была слишком мала. И вот, к нашей радости, стройке выделили английского производства передвижку мощностью 100 киловатт. Помнится, с какими великими предосторожностями перевозили мы ее с железнодорожной станции на промплощадку. Я всю дорогу шел впереди гусеничного трактора, буксировавшего драгоценный груз, и непрерывно замерял ломом глубину снега. Избави бог завезти станцию в какую-нибудь яму».

Владимир Верхолашин: «Поначалу нам выдавали по 700 граммов хлеба на день, но довольно скоро стали выдавать только по 500 граммов. Причина — плохие дороги, из-за них хлеб поступал с перебоями. Иной раз приходилось строить два отделения солдат и идти на выручку застрявшей машине. Почти на руках принесем коломбину, выгрузим хлеб и топором рубим его на порции. Потом у печек отогреваем и едим. Кормили ужасно плохо. Я и сейчас вижу весы, на которых проверяли старшинскую честность, и слышу выкрики: «Кому?» Жили буквально где попало: в машинах, землянках, юртах, палатках. Печки топились круглые сутки, но тепла все равно не хватало. Временами волосы примерзали к палаткам. Даже портянки не высыхали, стелили их под себя и сушили своими телами. Получить место в бараке считалось огромной удачей, а уж иметь свою комнату — это расценивалось как что-то совершенно невероятное. Но на тесноту не обращали внимания. После работы от темна до темна были рады хоть какому-то месту».

Григорий Туров. «Я приехал на площадку в январе 1947 года. К этому времени был выкопан котлован размером 80 на 80 и глубиной метров шесть. Поначалу говорили, что еще метра четыре — и хватит. Но потом поступила команда идти до отметки минус 20. Назначения этой ямы мы не знали. Наше дело было работать кирками, лопатами, кувалдами. Вручную рыхлили грунт, вручную грузили его на грабарки. Грабарки — это двухколесные конные опрокидывающиеся тележки. Для того времени очень даже не плохое, значительно ускорявшее вывозку грунта изобретение.

Около 3000 человек было занято на рытье котлована; работали в две смены, разом спускалось в него столько землекопов, сколько он в состоянии был вместить. Посмотреть сверху — настоящий муравейник. Грабарки, на заполнение каждой из которых уходило одна-две минуты, двигались непрерывной цепочкой, словно конвейер. Маршрут каждый день один и тот же: котлован — выход на бровку — отвал — снова котлован. Когда углубились на 18 метров, поступило распоряжение добавить еще 25. Итого 43 (!) метра. Это всех ошеломило. Как вынимать грунт с такой глубины? Действовавшая схема разработки была пригодна только до отметки минус 20. Надо было или расширять котлован и создавать выездные аппарели, что на длительное время остановило бы продвижение вглубь, или придумывать что-то другое.

Главный инженер стройки Сапрыкин каждый рабочий день начинал с посещения котлована. По всему было видно, что вариант с аппарелями его не устраивал. Не в его характере идти на такие решения. Не знаем, куда он обращался, кого и какими словами побудил к немедленной и самой активной деятельности, но всего за одну неделю на стройку были доставлены два экскаватора, завезены бурильные установки, спроектированы и изготовлены 10 скиповских подъемников (это ковши, поднимаемые лебедками по наклонным рельсам). Сделали взрыв на выброс, который разом взрыхлил грунт на 5 метров, и подъемники заработали, увозя один за другим полные ковши скального грунта. Тут нам, правда, для отвозки грунта прислали несколько ЗИСов, но основным транспортным средством по-прежнему оставались лошади. Их на стройке было порядка 3500. Работа экскаваторов, которые сначала разобрали, спустили вниз, а потом снова собрали, состояла в перемещении грунта к ковшам. Далее солдаты действовали или лопатами, или, когда попадались крупные камни, просто руками».

В ЧЕМ СЕКРЕТ?

После того как котлован был выкопан, предстояло выполнить другую, еще более сложную работу — воздвигнуть бетонное здание реактора, которое должно на 40 с лишним метров уходить вглубь и еще на 32 метра возвышаться над землей. А затем его следовало начинить сложнейшим оборудованием и тысячами датчиков для контрольно-измерительных приборов. Тем не менее для его строительства и ввода в эксплуатацию потребовалось всего полтора года.

«В чем секрет такого невиданного рывка?» — спрашивает в своих воспоминаниях Григорий Иванович Туров. «В привлечении большого числа рабочих? Да, это было. В безотказном выделении любых средств? И это тоже было». Страна по первому слову выделяла спецкомитету и ПГУ все, что было необходимо. Когда для проведения исследований в Арзамасе-16 потребовалось около 15 килограммов ртути, ее немедленно доставили на объект. Но это был весь запас ртути, имевшийся в стране, ее не осталось даже на медицинские градусники. То же самое с площадкой на Южном Урале под Кыштымом. С начала 1946 года эшелоны шли туда непрерывным потоком со всех концов СССР. Из Баку везли компрессоры и моторное масло, с Ишимбаевского месторождения в Башкирии — топливо, из Свердловска — лес и теодолиты для ведения геодезических работ, из Новосибирска — моторы, из Ташкента — электрический провод, из Куйбышева — запорную арматуру, задвижки и вентили, из Николаева — скреперы, из Харькова — станки, из Гусь-Хрустального — посуду. Всего за 1946 год пришло 364 000 тонн различных грузов.

«Еще надо сказать о ГУЛАГовских порядках» — подскажет тут читатель. И я отвечу: «Да, и это тоже было». Если работник опаздывал на 15 минут, его отдавали под суд. Приговор, как правило, был такой: в течение полугода высчитывать 25% зарплаты.

Владимир Новоселов, Виталий Толстиков: «Во время пусковых работ на реакторе на стройку приехал начальник ПГУ Ванников. На его совещаниях всегда сидели два полковника из госбезопасности, и бывало так, что они уводили одного из руководителей стройки с совещания в тюрьму, а затем отправляли в лагерь на много лет.

Ванников мог заставить человека ночевать в любую стужу в котловане, а потом сказать столь жестоко наказанному:

– Ты можешь пожаловаться на меня Берии или Сталину, а мне жаловаться некому, с меня Сталин спрашивает, как тебе и не снилось, так что не обижайся».

Впрочем, нарком умел нагнать страху и без посадок в котлован. «Так иногда шуганет, — рассказывали мне, — что инженеры в обморок падали. На носилках человека из цеха выносили, был такой случай после разговора с Ванниковым».

Заместитель наркома внутренних дел Василий Васильевич Чернышев тоже довольно часто присутствовал на производственных совещаниях. И однажды он спросил: «А что можно бы сделать для дополнительного стимулирования труда рабочих, в том числе заключенных?» Некоторое время все молчали. Потом один из присутствующих предложил: «Надо за выполнение дневных заданий давать по 100 грамм водки». Соседи на него зашикали — сочли такой ответ заместителю наркома неприличным. Но Чернышев воспринял предложение вполне нормально. «А что? — сказал он. — Это подойдет. Такое решение я сегодня же подпишу, если вы согласны». С тех пор выдача 50 граммов спирта была узаконена. Очень часто по вечерам можно было видеть прораба Ивана Клочко с бидончиком спирта, спешащего к своим арматурщикам. Инцидентов выдача спирта не вызывала, а в работе помогала. Тем более что учет в каждом подразделении был установлен очень строгий.

Григорий Туров: «Но, на мой взгляд, не это главное. Главное было в дисциплине и организованности. Воинские части, еще не успевшие сменить опаленного войной обмундирования, прибывая на площадку, продолжали жить ритмом и законами военного времени. Они совершенно спокойно относились к 10–12-часовому рабочему дню, к частым отменам выходных, к отсутствию не то что комфорта, а даже элементарных удобств. У них не вызывали недовольства тесные, душные землянки, в которых жили по 40–50 человек, и практически не державшие тепла палатки. После фронта, где для сна и четыре часа — благо, восемь часов отдыха казались роскошью.

Большую роль сыграли установленные для заключенных льготы за перевыполнение рабочих заданий. Они стали хорошим стимулом повышения производительности труда. Ну и конечно же, на всех тонизирующе действовал личный пример наших руководителей — начальника строительства Михаила Михайловича Царевского и главного инженера Василия Андреевича Сапрыкина. Они во всем начинали с себя».

Да, действительно, руководители атомного проекта были примером для своих подчиненных. Они, в отличие от нынешних топ-менеджеров, думали только о том, как наилучшим образом выполнить государственное задание, а не о том, как от потока государственных ассигнований отвести арыки в собственные карманы.


15 декабря 2014


Последние публикации

Выбор читателей

Сергей Леонов
106122
Сергей Леонов
94442
Виктор Фишман
76284
Владислав Фирсов
71527
Борис Ходоровский
67688
Богдан Виноградов
54321
Дмитрий Митюрин
43499
Сергей Леонов
38414
Татьяна Алексеева
37404
Роман Данилко
36591
Александр Егоров
33630
Светлана Белоусова
32829
Борис Кронер
32596
Наталья Матвеева
30599
Наталья Дементьева
30285
Феликс Зинько
29705