Эхо Одесской ЧК
КРАСНЫЕ И БЕЛЫЕ
Эхо Одесской ЧК
Олег Дзюба
журналист
Москва
485
Эхо Одесской ЧК
Иван Бунин и начальник Одесской ЧК Борис Северный (Юзефович)

– А вы знаете, что я Бунина от ареста спасла и муж мне долго этого простить не мог?! Товарищи не раз говорили ему, что этот писатель – контра, пора бы его к ним на Екатерининскую площадь в Губчека прибрать. А я ему: да что ты, его вся Россия читает!
От подобного признания вполне можно грохнуться с табурета на линолеум. Однако лет мне было всего пятнадцать с половиной, знакомство с наследием нобелевского лауреата не превосходило еще трех-четырех стихотворений, по-этому-то я удержался в сознании и только повнимательней всмотрелся в собе-седницу.

Тем летом 1965 года я возвращался через Москву домой из детского санатория «Солнце» под Геленджиком. Родители наказали мне зайти перед отъездом из сто-лицы к бывшим и не слишком долгим землякам Северного, чтобы взять посылку для каких-то застрявших в Кустанае их товарищей по пятьдесят восьмому несча-стью…

Передача, как по тюремно-лагерному называла Софья Соломоновна Северная предстоявшую мне ношу, еще не была собрана. Поэтому вместо блужданий по Парку культуры и отдыха я застрял на крохотной хрущевской кухоньке и оказался втянут в разговор, фрагменты которого сейчас и передаю.

КОТОВСКИЙ С БОРОДОЙ И БЕЗ ВОЛОС

...Опрятная и ухоженная, хотя и несколько небрежно, по-домашнему одетая ста-рушка за неимением другого собеседника до упоминания об одесской чрезвычайке с полчаса жаловалась мне на больные ноги и на скверное качество отечественной ортопедической обуви, из-за чего она лишена была пенсионного счастья прогулок по зеленым закоулкам близ станции метро «Академическая». Разругав пошитые в Москве ботиночки, она показала еще и канадские, присланные какими-то северо-американскими родственниками. Эта обувка выглядела куда более аккуратной, но собеседницу тоже не устраивала. Отправлять дары обратно для доводки и подгонки было, по ее словам, дороговато, а московские мастера исправлять чужие огрехи не брались.

Почувствовав наконец, что юный, а значит, и незнакомый с артритом, артрозом, подагрой и прочими подобными напастями слушатель не в состоянии в полной ме-ре оценить страдальческое состояние ног, рассказчица сменила тему, заговорив о Котовском и спросив для начала, знаю ли я о нем что-нибудь. Понять, какое отно-шение мог иметь герой-кавалерист, переквалифицировавшийся в легенду Граждан-ской войны из благородного грабителя, к ортопедической теме я сходу не смог, а потому осторожно сказал, что не так давно читал книжицу о нем, вышедшую еще до войны в тогдашней серии «ЖЗЛ».

– А я вот видела его вблизи, прямо как вас, – сказала Софья Соломоновна. – Одна-жды была я дома одна, вдруг звонок и вместе с ним даже не стук в дверь, а удары, будто кувалдой. Дверь на цепочке, можно приоткрыть не боясь. Смотрю, батюшка в рясе с крестом, бородатый, как полагается. Говорю ему: нам священник ни к че-му, а он в крик: отпирай, не трону. Сама не знаю, что на меня нашло, но цепочку убрала. Он врывается и сразу в ванную, да так резво, словно уже здесь бывал. Я оторопела, слышу вода плещется. Потом дверь нараспашку. Вижу в ванне черная вода, а он в обычном костюме, без бороды, голова гладкая, как арбуз. Бросился к выходу и с порога уже нормальным голосом: «Скажи своим, Котовский забегал».

КУЛЬТУРНАЯ АУРА ПОЛИТССЫЛКИ

...На моей малой, не ахти какой уютной, но милой степной родине полным-полно водилось сограждан, угодивших в Северный Казахстан не по своей воле. Лично я к этой неоднородной категории относился по касательной. Семья отца заехала в эти края из Екатеринославщины, когда Петр Аркадьевич Столыпин и его земельная реформа сподвигнули многих мужиков-земледельцев искать счастья на землях, ка-завшихся из Петербурга свободными, – на Алтае, в Сибири и, как в моем случае, в тургайских ковыльных безбрежьях.

В любом случае мы никоим образом не имели отношения к издержкам «обостре-ния классовой борьбы», как выражался «вождь и учитель» всего прогрессивного человечества товарищ Сталин. Не затронуло нас и цунами эвакуации первых воен-ных лет, занесшей в Кустанай сонм жителей и жительниц обеих столиц, а также обитателей разных других городов и весей. Этим вот нежеланием примерять на се-бя условную робу мученика я сильно огорчил однажды некую околокиношную да-мочку-«свидомитку», которая, услышав мою малороссийскую фамилию и выпытав в дальнейшем разговоре место рождения, с помесью торжества и соболезнования утверждающе вопрошала: «Значит, вы из ссыльных?»

К ее разочарованию и даже возмущению, я не возжелал тут же напялить амплуа мученика, зато напомнил ей историю про Федора Толстого-Американца, который, прочитав в грибоедовской комедии «Горе от ума» не в бровь, а в глаз бившие его строки про то, что «В Камчатку сослан был, вернулся алеутом…», приписал на по-лях: мол, надо б поправить: в Камчатку черт носил, поскольку сослан никем и ни-когда не был!

...Феномен ссылок XX века у нас вроде бы изучен, но интерес к этому невеселому явлению носит характер локально-трагедийного освоения болезненной темы. Меж-ду тем вместе с репрессивной составляющей имелась еще весьма заметная и ощу-тимая культурная аура, принесенная в края вынужденного пребывания многими из тех, кто низвергнут был эпохой в Мальстрем несчастий «холодного прошлого», как назвал его персонаж песни Высоцкого.

В какой-то степени оказался затронут этими культуртрегерскими флюидами я сам, поскольку музыкальной стороной воспитания в моем детском саду ведала Дифа Борисовна Северная – дочь той самой Софьи Соломоновны, считавшей, что спасла Бунина от бог весть чем чреватого попадания в Одесскую губчека. Ей это было вполне по силам, поскольку в «чрезвычайке» заправлял ее муж Борис Юзефович, позднее избавившийся от исконной фамилии в пользу партийного псевдонима.  

Именно он в черноморский период своей постреволюционой деятельности чуть было не облапил будущего нобелевского лауреата Ивана Бунина рукавицами, ко-торые позднее назовут ежовскими. В эти самые рукавицы и сам главный чекист Одессы в конце концов и угодил. Семью его после этого расшвыряли по местам разной степени отдаленности и в результате им довелось ступить на перрон куста-найского вокзала, который много кого видывал.

ЗВЕЗДЫ ПРОВИНЦИАЛЬНОГО ПЕРРОНА

Сходила на него среди многих прочих жена Вячеслава Молотова Полина Жемчу-жина, удостоившаяся ссылки якобы за слишком тесную дружбу с посольшей или послицей Израиля Голдой Меир. Сама предводительница полпредства, впрочем, эту версию в мемуарах отвергала, утверждала, что была знакома с супругой второ-го лица в СССР лишь шапочно.

Позже ходили слухи, что забирать жену из ссылки приезжал сам Молотов и, стало быть, не миновал станционной платформы с бюстом еще не разжалованного из во-ждей генсека. Вероятность этого, впрочем, опровергает один из модных в пере-стройку историков, утверждающий, что Жемчужину вернули мужу в Москве сразу после смерти Сталина и чуть ли не в кабинете Берии.

Но кто уж точно побывал на Кустанайщине, так это старший брат Николая Буха-рина. Мой одноклассник Владимир Моторико умудрился даже сиживать за одной партой с племянником «любимца партии» в школе-восьмилетке пригородного ко-незаводского поселка, куда после лагеря определили на «принудительное» бли-жайшего кровного родственника бывшего члена Политбюро и его семью.

...Выводили на перрон и привокзальную площадь из теплушек и столыпинских ва-гонов семьи горцев, обвиненных вождем в пособничестве немцам. Сам я этого не наблюдал, поскольку родился после войны, кавказцев же привозили пятью при-мерно годами ранее моего появления на свет. А вот сестры мои за отсутствием других развлечений бегали поглазеть на выгрузку невиданных у нас прежде вы-нужденных гостей Казахстана в черкесках и бешметах…

Мое знакомство с семьей одесского чекиста оказалось несколько более близким, чем отношения детсадовца с музнаставницей, ибо сын ее Анатолий учился вместе с моим двоюродным братом Юрием, числясь даже в его закадычных друзьях. А по-скольку семья братца жила в деревне, где средней школы не имелось, то старшие классы ему пришлось заканчивать в Кустанае. Жил он в нашем доме, и школьная его компания нередко наведывалась к нему, а значит, и к нам.

Юные гости устраивали достаточно шумные вечеринки, на которых Анатолий Се-верный брал на себя миссию тапера, поскольку магнитофоны еще были величай-шей редкостью, а радиолы предметом несказанной роскоши. Помнится, что осо-бенно удавался ему фокстрот «В Кейптаунском порту». Одноклассники дружно подпевали его самозабвенным импровизациям, сильно пугая меня словами о крови, струившейся по телам жертв межнациональной, как принято говорить сейчас, дра-ки французов и англичан в припортовом кабаке самой южной гавани Африки у Мыса Доброй Надежды.

Потом свалился на головы «винно и безвинно» засланных в наши степи страдаль-цев разных категорий XX cъезд. Прощенные и реабилитированные Северные от-были в Москву, где на улице Хулиана Гримау образовалось что-то вроде земляче-ства бывших одесситов, отведавших лагерной баланды и тягот ссыльнопоселенцев. Там я с Софьей Соломоновной и свиделся.

СЛАДОСТНЫЕ БЕРЛИНСКИЕ БЫЛИ

Дифа Борисовна (я только много позднее узнал, что, вообще-то, ее назвали в честь библейской Юдифи) все задерживалась, снуя по Москве в поисках каких-то недо-ступных в провинции дефицитных лекарств, которыми ей предстояло меня обре-менить вместе с еще каким-то дефицитом. Тем временем Софья Соломоновна успела рассказать мне о своем житье-бытье в Берлине, куда мужа в двадцатые годы направили торговать русским льном. Особенно восторженно вспоминала она похо-ды в магазины, именовавшиеся «Одна марка», поскольку любой товар в них стоил не более, чем обещала вывеска. Кроме них, намертво впаялся в ее душу берлин-ский универмаг, в котором командированные из советской России любили отова-риться на последние пфенниги перед отъездом.

Пристрастие именно к этому торговому раю объяснялось тем, что немцы умело и с выгодой предлагали советским гражданам изящный путь обхода таможенных пра-вил. В стране победившего социализма тогда наряду с многим прочим не хватало мыла. Везти его с собой вдоволь однако же не удавалось, поскольку норма вывоза ограничивалась двумя кусками. Третий уже подлежал конфискации, но зато вес разрешенных ни в одной инструкции не оговаривался. Немцы прибыли терять не хотели и потому предлагали нашим скучающим без средств гигиены согражданам покупать брикеты… по одному, а то и по два килограмма в каждом. Поскольку уезжавшие из мира капитала заботились не только о себе, но и о немалом сообще-стве жаждущих подарков родных, близких и сослуживцев, то по возвращении при-ходилось разрезать эти суперкусманы на мини-брусочки, чтобы хватило на всех страждущих и жаждущих регулярного мытья рук и прочих частей тела…

В конце концов она снова вспомнила о Бунине. Оказалось, что Борис Самойлович Юзефович побывал в европейских командировках дважды. Вторая командировка ознаменовалась для него знакомством с бунинскими «Окаянными днями», в кото-рых бывшему начальнику Губчека посвящены весьма нелицеприятные страницы. «Вот ты уговорила меня не трогать Бунина, – говорил раздосадованный, а может быть, и взбешенный революционный палач Одессы жене. – А надо было! Что он в революции понимал, чтобы меня судить!»

Встать на чью-нибудь сторону я не смог, потому что прочел бунинский жуткова-тый дневник только через четверть века после рассказа Северной. А тогда мои представления о детище Феликса Эдмундовича Дзержинского основывались в ос-новном на кинофильме «Сотрудник ЧК» с обаятельным Александром Демьяненко в главной роли. Валентин Катаев опять же еще не опубликовал повести «Уже написан Вертер», так что о творившемся в подвалах «чрезвычайки» «Жемчужины у моря» широкая публика мало что знала.

Так что в тот день я мог только вежливо улыбнуться воспоминаниям собеседницы, после чего появилась наконец-то ее дочь. С прибытием Дифы Борисовны выясни-лось, что самое дефицитное ей удастся раздобыть только завтра, то бишь мне при-дется увидеться с ее словоохотливой матерью еще раз.

Второму моему визиту Софья Соломоновна была искренне рада. Как я полагаю сейчас, ее рассказы близким изрядно приелись, так что свежий гость, пусть даже несколько ошалевший от потока непредвиденной информации, представился чем-то радостным на манер манны небесной.

На этот раз она припомнила… Мишку Япончика.

– Знаете до чего он додумался? Является к мужу и говорит, что сейчас пару телег с Биндюжного двора пригонит с пожертвованиями для неимущих. Про то, чем он знаменит был, вся Одесса знала – и Молдаванка, и Пересыпь и всякие там Ближ-ние с Дальними Мельницы.

Муж Борис Самойлович спрашивает, как у Некрасова, откуда, мол, дровишки?

– Как откуда? Дары буржуазии!

Оказывается, этот прохвост для своих бандитов что-то вроде уголовной десятины учредил, по примеру церковной… Десятую часть добычи от налета или краж обя-зал отдавать в пользу угнетенных. Все ЧК от смеха ходуном ходило. Вещи, правда, оставили – попробуй разберись, у кого их экспроприировали. Мишка любил благо-родного изображать, но того, что своим считал, из рук не выпускал.  

– Приезжайте еще, – напутствовала меня Северная-старшая на окончательное про-щанье, – я вам еще кое-что про Мишку Япончика расскажу, читали, наверно, у Ба-беля про Беню Крика? Это все про него! И о Валентине Катаеве. Он ведь тоже у нас в Губчека побывал!

...Увы, ни ее, ни дочь увидеть мне больше не довелось. Новые рассказы про одес-ского бандита, которого сейчас иной раз производят в черноморские Робин Гуды тоже остались неуслышанными. До перестройки Софья Соломоновна не дожила, а Дифа-Юдифь успела выбиться в лидеры известного правозащитного общества и успешно для себя промемориалила последние годы жизни.


26 июля 2022


Последние публикации

Выбор читателей

Владислав Фирсов
258042
Сергей Леонов
175622
Светлана Белоусова
119128
Борис Ходоровский
106161
Татьяна Минасян
106055
Сергей Леонов
102218
Александр Егоров
90786
Виктор Фишман
84211
Борис Ходоровский
74376
Татьяна Алексеева
70692
Павел Ганипровский
69665
Богдан Виноградов
60283
Павел Виноградов
59943
Татьяна Алексеева
54054
Наталья Дементьева
52623
Дмитрий Митюрин
51784
Наталья Матвеева
47694