Счастье несчастливого гения
ЖЗЛ
«Секретные материалы 20 века» №22(486), 2017
Счастье несчастливого гения
Ирина Елисеева
журналист
Санкт-Петербург
165
Счастье несчастливого гения
Миколаюс Чюрлёнис и его картина «Спокойствие»

Микалоюс-Константинас Чюрлёнис — прожил всего 35 лет и оставил нам в наследство бесконечность Вселенной. Человек, на примере которого можно доказать очевидную невероятность: каждый несчастливый гений счастлив по-своему…

Мнения о нем разделились еще при жизни. Одни утверждали: он — великий музыкант. Другие называли гениальным художником. Третьи вообще не признавали его искусство, не понимая, как звуки могут стать зримыми, а краски певучими.

Сегодня музыка Чюрлёниса не просто современна — она опережает и наше время. За любую картину мастера в Америке готовы заплатить миллион долларов. Но разве можно оценить в денежных единицах бескрайность и бессмертную красоту души гения, щедро отданную им людям?..

Он ушел, чтобы остаться жить навсегда. Провожая Чюрлёниса, это чувствовали все. И, резюмируя общее ощущение, Мстислав Добужинский записал: «Смерть… делает все его искусство… подлинным и истинным откровением. Все его грезы о нездешнем становятся страшно значительными...»

РОЖДЕННЫЙ С МУЗЫКОЙ

Эдуардас Межелайтис:

«Если правда, что благодаря пылающему горячечному мозгу гениев народы и времена прозревают свое будущее и тогда рвутся к нему, то Чюрлёнис был для своего народа именно таким художником, был предтечей, возвещенным из грядущей космической эры».

Он появился на свет в любви, и первыми звуками, которые этот ребенок научился выделять в земном мире, стали органные пассажи и переливы задушевных литовских песен. Органистом служил его отец — грамотный крестьянин-самоучка. Песни пела мать — владевшая несколькими языками дочь евангелиста, бежавшего из Германии от религиозных преследований.

Он был их первенцем. Крестили его двойным именем — Микалоюс-Константинас, но поскольку мальчик родился подданным Российской империи, русским вариантом стало Николай Константинович Чурлянис. Привычное нам «Микалоюс-Константинас Чюрлёнис» утвердилось гораздо позже, а в детстве будущего гения звали просто Константом.

Заметив, что сын все время вертится в костеле возле органа, Чюрлёнис-старший решил посадить его за инструмент, и к семи годам Констант не только знал нотную грамоту и свободно играл с листа, но пытался даже импровизировать.

Родители, наблюдая тягу сына к музыке, были по-настоящему огорчены — семья не располагала средствами, чтобы дать ему хорошее образование. Из сохранившихся документов известно, что «Николай-Константин Константинович Чурлянис, десяти лет, из крестьян, успешно окончил курс в Друскининкайском народном училище». По уму, надо было бы отправлять талантливого ребенка учиться дальше — в гимназию, в губернский город Гродно. Но поскольку денег на это не было, следующие три года Констант, практически ничем, кроме музыки, не занимаясь, провел в Друскининкае. Причем музицировал он так часто и блестяще, что один из друзей семьи, варшавский врач Юзеф Маркевич, однажды расчувствовался и написал о вундеркинде в письме своему знакомому, страстному меломану князю Огинскому (внуку того самого автора «Полонеза»).

В своем поместье, в Плунге, князь содержал небольшую оркестровую школу, куда и пригласил учиться играть на флейте тринадцатилетнего сына друскинкайского органиста. Мальчик был абсолютно счастлив, а его быстрые успехи и заметное прилежание произвели на мецената такое впечатление, что он решил отправить Чюрлёниса для дальнейшего обучения в Варшавский музыкальный институт.

АЛОГИЧНОСТЬ ОЧЕВИДНОГО

Анна Остроумова-Лебедева: «Он был среднего роста, молодой, худенький, с пушистыми светлыми волосами и голубыми глазами. Производил он впечатление болезненного и хрупкого...»

Попав из заштатной Плунги в большой, известный насыщенностью своей культурной жизни город, Чюрлёнис с головой погрузился в открывшуюся перед ним возможность — творить, создавать, самовыражаться! В Варшавском музыкальном институте все, от профессора до студента-первокурсника, боготворили в те годы Шопена, музыка великого поляка звучала едва ли не из каждого окошка.

Двадцатилетний Констант, попав под власть концентрированно-нервных, виртуозных фортепьянных пьес, почувствовал: исполнительства ему уже недостаточно. Пора сочинять романтические фортепианные миниатюры. Нельзя сказать, чтобы из-под его пера ложились на нотную бумагу истинные шедевры, однако непосредственность и экспрессия произведений Чюрлёниса обратили на себя внимание любителей музыки. Некоторые из них даже были напечатаны в альманахе «Меломан».

Дни летели за днями. Чюрлёнис, отрешаясь за роялем от земного, все свое время отдавал музыке. Происходившая вокруг бытовая суета казалась ему серой в сравнении с рисовавшимися в мозгу мелодическими картинами. Переполнявшие душу звуки, вырываясь наружу, наслаивались друг на друга, выстраивались в блестящие гармонические гирлянды. Жизнь казалась прекрасной. Он был счастлив, предвкушал: еще шаг, еще час, еще день — и из-под его пальцев выплеснутся наружу водопады прекрасного, которые, смыв наносное, освободив людские души от пут повседневности, очистят, расцветят и переустроят все вокруг.

А между тем сокурсники, многих из которых он даже не знал в лицо, считали его по меньшей мере странным. Профессора же, обратив внимание на явно талантливого да к тому же чрезвычайно добросовестно относившегося к учебе студента, искренне прочили ему блестящее будущее. И оно, это будущее, было уже не за горами.

Как только в 1899 году в качестве дипломной работы Чюрлёнис представил кантату для хора и оркестра De profundis («Из глубины воззвал к Тебе, Господи, Господи, услыши глас мой…» — 129-й Давидов псалом), сомнений не появилось ни у одного из преподавателей — одаренному выпускнику нужно выдать диплом с отличием и предложить должность директора музыкальной школы в Люблине. Но каково же было общее удивление, когда молодой человек, не объясняя причин, наотрез отказался от высокооплачиваемого, перспективного места и поместил в газетах объявление: «Выпускник Музыкального института дает за небольшую плату частные уроки фортепиано».

Поступок был абсолютно алогичен. Все, кто знал Чюрлёниса, принялись искать причины такого странного решения и, перебрав возможные, с их точки зрения, варианты, сошлись в одном: да бог его знает… Возмутителя же спокойствия пересуды вокруг его имени не волновали ни в малейшей степени. Близких друзей (да, собственно, вообще людей, чье мнение ему было бы небезразлично) он не имел и иметь не стремился. В его душе жила прекрасная музыка. Музыка-мечта. Музыка-идеал. Музыка-совершенство, в одночасье рождавшаяся целиком, от первого до последнего звука, и властно требующая фиксации на нотном листе.

Почти два года (1900–1901) понадобилось Чюрлёнису, чтобы написать симфоническую поэму «В лесу». Пролетели они для него быстро или растянулись на бесконечно долгий срок — знал лишь он сам. Время, ограниченное слишком коротким отпущенным ему на земле сроком, имело для гения свою скорость. Но однажды настал день, когда на нотной линейке был выведен последний знак и занесены в тетрадь стихов новые строчки:

Я полечу в далекие миры,
в край вечной красоты, солнца и фантазии,
в заколдованную страну…

После чего можно было начинать собирать вещи, чтобы ехать учиться в Лейпцигскую консерваторию.

ВО ВЛАСТИ ГРЕЗ

Ромен Роллан: «Просто невозможно выразить, как я взволнован этим поистине магическим искусством, которое обогатило не только живопись, но и расширило наш кругозор в области полифонии и музыкальной ритмики. Каким плодотворным могло бы быть развитие этого открытия в живописи больших пространств, в монументальной фреске! Это новый духовный континент, и его Христофором Колумбом, несомненно, останется Чюрлёнис!»

Приехав осенью 1901 года в Германию, Чюрлёнис, для которого общепринятые условности не имели никакого значения, объявил дирекции консерватории, что, безусловно, хотел бы здесь учиться. Но! Господа директоры должны принять одно обязательное условие: он требует, чтобы его наставниками стали Карл Генрих Карстен Райнеке и Саломон Ядассон!

Наивная горячность молодого человека вызвала у профессоров легкую улыбку, однако отказывать имевшему блестящие рекомендации абитуриенту не стали. Занятия начались. И в первом же письме, которое Чюрлёнис отправил из Люблина домой, значилось:

«Пишу коротко. У меня появилось много работы. Время бежит: играю, пою, читаю, и мне почти хорошо...»

Слово «почти» было написано не случайно. Музыки, заполнявшей в Варшаве все помыслы, Чюрлёнису неожиданно для него самого оказалось теперь недостаточно. В его жизни появились не менее интересные вещи: история, литература, естественные науки, классическая и современная философия. Он запоем читал Гюго, Достоевского, Гофмана, Ибсена, Эдгара По. В его мозгу рождались стихи:

А антимир, где черное бело,
А антимир, где темное светло,
Во сне, уйдя от всех земных забот,
Сегодняшнего вижу антипод…

Он действительно видел. Упивался своими картинами-грезами, каждая деталь которых жила, по-своему вплетаясь в целостную структуру мира и видоизменяя всю Вселенную в зависимости от собственного движения. Это не было музыкой, потому что выражалось зрительными образами. Искрящийся, ежесекундно меняющийся калейдоскоп страстно хотелось хотя бы на миг остановить, привязать к сиюминутности. И желание выстроить визуальную гармонию однажды подсказало Чюрлёнису единственно правильное решение. Пришел час, когда он написал брату:

«Купил краски и холст. Наверно, ты скажешь, что холст мог бы пригодиться на что-нибудь другое. Мой дорогой, я тоже чувствую угрызения совести из-за этих истраченных марок, но должен же я иметь на праздники какое-то развлечение».

Родные, привыкнув к непостижимой смене его стремлений и понимая, что без возможности самовыражаться их Констант просто погибнет, не выказали ни малейшего неудовольствия. И тем же летом, вернувшись домой на каникулы, начинающий живописец полностью отдался новому увлечению.

Первые листы Чюрлёниса — написанные с натуры деревенские пейзажи со свинцово-серым небом — достаточно банальны. Только-только начав набивать руку, художник не решался дать волю воображению. Буйство фантазии прорвется позже. Выплеснется отказом от статичности, стремлением сдвинуть живопись с неподвижной точки. Облака в «Роще» столкнутся в стремительной борьбе, деревья в «Колокольне» сгрудятся и примутся передавать свои формы всему, что их окружает. В «Замке», «Лицах» и «Покое» природные стихии, перемешавшись, сотрут границу между сном и явью. С каждой новой работой все более властно начнет прорываться наружу драматическая живопись-музыка, имя которой будет найдено значительно позже.

Когда в 1904 году в Варшаве открылась Школа изящных искусств — высшее учебное заведение, устроенное по образу и подобию Петербургской академии художеств, Чюрлёнис уже был уверен в собственном предназначении. Убеждение, что он наконец-то нашел путь, который был ему предопределен от рождения, насыщало его счастьем. Мечты исполнялись, надежды реализовывались. По дороге в Варшаву Чюрлёнис писал брату:

«К живописи у меня еще большая тяга, чем прежде, я должен стать художником. Одновременно я буду продолжать заниматься музыкой и займусь еще другими делами. Хватило бы только здоровья, а я бы все шел и шел вперед!»

Он шел. Двигался без остановки, заслоняясь от повседневной суеты сменявшимися в мозгу причудливыми живописно-мелодическими образами. Но при всей своей гениальности был все-таки человеком. И однажды жизнь ворвалась в созданный его воображением мир. Эта жизнь имела гармонично звучавшее и не менее гармонично графически выражавшееся имя: София Кимантайте…

ШАГ В БЕССМЕРТИЕ

Анна Остроумова-Лебедева: «Он изображал огромные мировые пространства. Краски его были нежные… и звучали как прекрасная музыка… Через год он психически заболел».

Они познакомились в Вильнюсе, где в 1906 году проходила Первая литовская художественная выставка. Три десятка картин Чюрлёниса вызвали у большинства зрителей непонимание. Отвечая на бесчисленные просьбы объяснить: «А в чем, собственно, смысл этой вашей работы?» — он почти пал духом. Сомнений в том, что идет верным путем, у художника не появилось, но вопрос, почему же эти люди не понимают очевидного, бился в мозгу, вызывая нестерпимую боль и желание как можно скорее укрыться, остаться наедине со Вселенной.

София Кимантайте не терзала его просьбами разъяснить смысл картин. Ей все в них показалось хотя и не совсем понятным, но уж точно чарующе прекрасным. Единственное, что ее удивило, — почему этот литовский художник, вице-председатель Вильнюсского художественного общества, которого к тому же называют родоначальником национальной симфонической музыки, практически не знает родного языка?

Спросив об этом напрямую и увидев ответ в его глазах, она предложила: «Хотите, я возьмусь вас обучать?», услышала радостное: «Конечно!» — и со следующего же дня принялась открывать ему мир литовской поэзии и прозы.

Он занес в тетрадку стихов:

Любовь — это мгновение блеска
всех солнц и всех звезд.

Он создал серию «Сказок» и лучший из своих циклов — космические фантазии «Знаки зодиака», о которой Паустовский написал:

«Пожалуй, никто из художников не передавал с таким мастерством ночь и звездное небо, как это сделал Чюрлёнис в серии своих картин «Знаки зодиака»…

Она стала его музой, сделалась единственной в мире Женщиной:

«Хотел бы я окружить тебя маем, полным запаха цветов и тишины, а под ноги твои бросить прекраснейший ковер Махарани, сотканный из золотой паутины и хризантем белее снега… Я хотел бы создать симфонию из шума волн, из таинственной речи столетнего леса, из мерцания звезд, из наших песен и бескрайней моей тоски…»

Чюрлёнис был счастлив и благодарен возлюбленной за все: за то, что нежданно ворвалась в его жизнь. За то, что оказалась способна стоически переживать постоянное безденежье. За то, что вдохновила его на картины, увидев которые петербургские мирискусники приняли его как равного в свои ряды.

Они обвенчались в 1909-м. София стала единственным человеком, почувствовавшим, что Чюрлёнис, разговоры о душевном недуге которого становились все настойчивей, совсем не болен. Она понимала: ее муж просто живет в другом, недоступном простым смертным мире, и рождаемые полетом его воображения живописная музыка и музыкальная живопись — суть стремление великого творца переустроить Вселенную и даровать людям абсолютное счастье.

Выставки, концерты, встречи с интересными людьми сменяли друг друга, превращая каждый день в праздник творчества. А тем временем порывы экзальтации Чюрлёниса сменялись длительными периодами тяжелой депрессии. Все глубже погружаясь в созданный его грезами мир, он работал по 24 часа в сутки.

Встревожилась ли София, заметив, что в творчестве мужа все чаще и настойчивей появляется тема смерти, кладбища, ухода? Скорее всего, нет. Она была уверена: впереди у Константа бесконечность. И лишь настойчивые уговоры друзей, встревоженных тем, что Чюрлёнис, запершись в комнате, не выходит даже к обеду, заставили ее пойти на крайний шаг — перед наступлением нового, 1909 года определить мужа в варшавскую Пустельницкую клинику для душевнобольных.

То, что произошло дальше, принято считать трагедией. Пробыв в больнице около года, Чюрлёнис покинул этот мир. Его последним письмом стала коротенькая записка жене с поздравлением по поводу рождения дочери Дануте…

Даже те, кто был к нему при жизни недоброжелателен, сошлись во мнении: ушел величайший из великих. Друзья сокрушались о том, как много он мог бы еще создать. И лишь София была уверена: он не умер! Мастер просто вырвался из связывавшего парение его гения тяжелого тела и переместился в бесконечность Вселенной, где можно продолжать творить, не оглядываясь на время.

Она его любила. И до конца своих дней ни разу не усомнилась: Констант здесь, он рядом. Он просто переместился в таинственный город Райгардас, легенду о котором знают в Литве все.

Прекрасный богатый город скрылся когда-то глубоко в земле, а жители его стали звездочками и улетели на небо. Потому-то люди, богатые душой, слышат иногда ночами, при полной луне, далекую музыку и видят смутные, но прекрасные картины. И очень многие из тех, кому Райгардас приоткрыл свои тайны, уверены: это — живописная музыка Микалоюса-Константинаса Чюрлёниса…


12 октября 2017


Последние публикации

Выбор читателей

Сергей Леонов
88449
Виктор Фишман
70665
Борис Ходоровский
62860
Сергей Леонов
56252
Богдан Виноградов
50023
Дмитрий Митюрин
37365
Сергей Леонов
33828
Роман Данилко
31683
Борис Кронер
20560
Светлана Белоусова
19602
Светлана Белоусова
18342
Дмитрий Митюрин
17900
Наталья Матвеева
17752
Татьяна Алексеева
17196
Наталья Матвеева
16477
Татьяна Алексеева
16279