«Философский пароход»: за что их уехали?
ЖЗЛ
«Секретные материалы 20 века» №4(312), 2011
«Философский пароход»: за что их уехали?
Евгения Назарова
журналист
Москва
441
«Философский пароход»: за что их уехали?
Николай Бердяев

Стояло чудесное теплое лето – из тех, что жаль проводить в пыльном мешке городских улиц, когда душа рвется к деревенскому покою. Он впервые после революции выехал с семьей на дачу – казалось, потрясения военного коммунизма остались в прошлом, и страна начала приходить в себя, дышать полной грудью. Деревянный дом, тихие семейные вечера, самовар, чай с вареньем, многочасовые беседы и думы – обстановка внушала безмятежность, успокаивала, намекала – спокойное будущее не за горами, можно расслабиться и плыть по течению. Лишь однажды, 16 августа, он отправился на свою московскую квартиру. Именно в эту ночь его снова арестовали. Четырехчасовой обыск, изъятие документов и переписки, дорога на Лубянку – так русский философ Николай Бердяев оказался среди кандидатов на изгнание за границу. «Первая ласточка» презрения к интеллигенции была выпущена в воздух – «рулевые» новой власти решили избавиться от мыслящей части общества, окрестив ее представителей «врагами народа» и выслав из страны.

Превентивное милосердие

Насаждение ненависти к интеллигенции было с восторгом встречено пролетариатом – новыми хозяевами страны. Еще бы – если раньше этим умникам, занятым лишь нравоучениями и бумагомаранием, можно было только завидовать, то теперь их дозволяли открыто презирать. Очень скоро слово «интеллигент» приобрело уничижительную окраску, а после и вовсе стало синонимом беспощадного определения – «контрреволюционер». Интеллектуальную элиту ненавидели, ее боялись… и всеми силами пытались изничтожить.

В стране началась эпоха паранойи, продлившаяся не одно десятилетие. Врагов искали повсюду – и, конечно, при таком огромном желании не могли не найти. Достаточно взглянуть лишь на один документ, а именно – докладную записку ГПУ в Политбюро ЦК РКП(б) «Об антисоветских группировках среди интеллигенции» в исполнении Феликса Дзержинского, чтобы понять, как скрупулезно власть имущие чистили страну от «чужеродных элементов». «Деятельность антисоветской интеллигенции в высших учебных заведениях», «Деятельность антисоветской интеллигенции в различных обществах», «Деятельность антисоветской интеллигенции на различных ведомственных съездах», «Деятельность антисоветской интеллигенции в кооперации, трестах и торговых учреждениях», «Деятельность антисоветской интеллигенции в вопросах религии» – лишь некоторые подзаголовки этого убийственного документа. Врагов режима надлежало отлавливать и обезвреживать. С этой целью подавляли протесты работников и студентов высших учебных заведений, разворовывали и закрывали церкви, а позже и вовсе решили «закрутить гайки» и «передавить по одному».

«Даже разговоры за чашкой чая, какой строй должен сменить падающую якобы советскую власть, являются контрреволюционным актом», – предупреждал государственный обвинитель Крыленко. «В случае новых военных осложнений... все эти непримиримые и неисправимые элементы окажутся военно-политической агентурой врага, – уверял Троцкий в интервью иностранному журналисту, вышедшем под заголовком «Превентивное милосердие», – и мы будем вынуждены расстреливать их по законам войны. Вот почему мы предпочитаем сейчас, в спокойный период, выслать их заблаговременно. И я выражаю надежду, что вы не откажетесь признать нашу предусмотрительную гуманность».

О каких «неисправимых элементах» говорил Троцкий и чем, собственно, они были опасны? Профессура, юристы, историки, публицисты, специалисты по народному образованию и сельскому хозяйству, дипломаты, экономисты, представители различных партий, социалисты и беспартийные, — почти все они были выходцами из дворянства, классовыми врагами новых хозяев жизни. «Думаю, что по отношению к большинству это обвинение было неправильным и бессмысленным, – отмечал один из потерпевших, писатель Михаил Осоргин. – Разве подчиниться — не значит примириться? Или разве кто-нибудь из этих людей науки и литературы думал тогда о заговоре против власти и борьбе с ней? Думали о количестве селедок в академическом пайке!». Однако простой лояльности новой власти было мало – требовалось поклонение и безоговорочное одобрение. И те, кого не выслали за рубеж в 1922 году, вскоре убедились в том, что этому требованию стоит покориться. На строптивых «большевистский гуманизм» уже не распространялся – вскоре ему на смену пришли массовые расстрелы.

Селекция умов

Замысел чудовищной и уникальной акции начал созревать еще зимой 1922 года, когда большевики столкнулись с массовыми забастовками профессорско-преподавательского состава вузов и оживлением общественного движения в интеллигентской среде. Владимир Ильич Ленин принял эти волнения близко к сердцу, а потому поспешил выступить с инициативой по разрешению сложной и противоречивой ситуации.

Идея всем скопом выслать мыслящую часть общества за рубеж стала одним из последних политических порывов вождя. В мае 1922-го, редактируя Уголовный кодекс, Ленин предложил расширить применение расстрела, а в ряде случаев заменить его высылкой за границу. «Ну а если вернутся? – рассуждал вождь. И это будет предусмотрено: за неразрешенное возвращение из-за границы – расстрел!».

19 мая Ленин написал Дзержинскому письмо «о высылке за границу писателей и профессоров, помогающих контрреволюции». В качестве первых кандидатов на изгнание вождь народов предложил редакцию петербургского журнала «Экономист» почти в полном составе – появилось подозрение, что за обложкой издания прячется настоящий белогвардейский центр. «Надо это подготовить тщательнее. Без подготовки мы наглупим», – предупреждал автор идеи.

Основную работу по подготовке этой акции возложили на ГПУ, уже имевшее немалый опыт подобной работы. Еще в мае 1921 года в целях выявления инакомыслящих элементов в важнейших государственных учреждениях страны, в том числе в наркоматах и университетах, были созданы так называемые «бюро содействия» работе ВЧК. Их члены – коммунисты с не менее чем трехлетним партийным стажем – собирали разнообразную информацию об антисоветских элементах в своих учреждениях. Богатая библиотека, составленная на основе этих донесений, позже исправно служила цели обличения «неверных».

За лето уполномоченные лица подготовили примерные списки кандидатов на арест. Облава была, главным образом, проведена в ночь с 16 на 17 августа.

Опала представителей интеллигенции оказалась до боли похожей на сюжет «Процесса» Франца Кафки: на звонок главного героя однажды утром вышла не служанка, а неизвестный господин в черном, после чего несчастный узнал, что арестован. Не зная за собой вины, Йозеф К., подобно изгоняемым интеллигентам, испытывал сначала лишь удивление и раздражение, позже сменившееся глубоким отчаянием. Опальные философы покорно царапали на бумаге с «признаниями» свои автографы, оставляли подписки, в которых обещали по доброй воле покинуть Родину, подгоняемые лаконичными объяснениями следователей: «Ваша судьба уже решена. Вам надо написать только заявление о выезде за границу».

«Да вы только подпишите, а там увидите, я вам дам другой документ», – цитировал Михаил Осоргин обвинителя. За этим следовала еще более нелепая сцена: «В другом документе просто сказано, что на основании моего допроса (которого еще не было) я присужден к высылке за границу на три года. И статья какая-то проставлена.— Да какого допроса? Вы еще не допрашивали! — Это, товарищ, потом, а то там мы не успеваем. Вам-то ведь все равно».

«Вы как хотите уехать? Добровольно и на свой счет?» – продолжал следователь, и, узнав, что писатель вообще никак не хочет, изумился: «Ну как же это не хотеть за границу! А я вам советую добровольно, а то сидеть придется долго». Противопоставить таким аргументам было, конечно, нечего.

Многие не только не сочувствовали кандидатам в ссылку, но и поздравляли их с отъездом. Однако далеко не всем хотелось уезжать. Что хорошего в том, чтобы бросить свой уклад жизни, научную работу, обширную библиотеку и быть изгнанным из собственной страны, которой ты никогда не желал худого?..

Все те будущие эмигранты, которых хоть как-то допрашивали, должны были дать ответы на вопросы об отношении к советской власти и политике большевиков. Мало кто выступал против власти, но это уже ничего не решало. Власть выступала против них.

Последний привет

Однако арестовать и приговорить интеллигентов к ссылке было мало – требовалось еще и согласие принимающей стороны. А Германия отнюдь не горела желанием выдать коллективную визу изгнанникам, не разобравшись в именах и лицах. Требование «новой родины» было категорическим: каждый отбывающий за рубеж должен был лично обратиться за визой. Лишь в этом случае Германия обещала гостеприимство переселенцам.

Тогда-то на арестованных и свалился последний привет от советской родины. Людям, высылаемым за рубеж с ярлыком «враги народа», предложили организовать деловую группу с выборным председателем, канцелярией, делегатами. «Собирались, заседали, обсуждали, действовали. С предупредительностью (иначе — как вышлешь?) был предоставлен автомобиль нашему представителю, по его заявлению выдавали бумаги и документы, меняли в банке рубли на иностранную валюту, заготовляли красные паспорта для высылаемых и сопровождающих их родных», – вспоминал Михаил Осоргин. Все эти хлопоты при другом раскладе могли бы оказаться даже приятными – если бы пассажиры «Философского парохода» выезжали за рубеж действительно добровольно. В реальности же отъезд превратился в абсурд: интеллигенцию выгоняли из страны, лишая всех связей с родиной, и требовали сейчас же – на месте – самостоятельно решить свою судьбу в другой стране.

А уж о том, чтобы изгнанники устроились на новом месте, Страна Советов «позаботилась» сполна. 12 декабря увидело свет постановление Политбюро ЦК РКП(б) «О запрете советским загранучреждениям принимать на работу высланных специалистов». Документ приказывал: «а) Дать всем наркоматам и другим государственным учреждениям Москвы распоряжение об аннулировании уже выданных мандатов и о воспрещении выдавать таковые впредь; б) Воспретить принятие на службу в советских учреждениях административно высылаемых за границу; в) Воспретить непосредственные сношения советских учреждений с иностранными миссиями в России; г) Привлечь партийных товарищей, допустивших указанные выше явления, к партийной ответственности».

Все это сильно не вяжется с сообщением о том, что среди изгнанников практически нет значительных имен, появившемся в «Правде» еще 31 августа. Если все вынужденные эмигранты были столь незначительными элементами общества, что их отъезд не должен был отразиться на существовании и развитии страны, почему же им отрезали все пути к нормальной жизни среди соотечественников? Вероятно, за «превентивным милосердием» скрывался самый настоящий страх, что интеллект, победив невежество, может занять то место, которого достоин.

Горький привкус свободы

«Философский пароход» – условное название, которым наградили сразу два судна, вывозившие интеллигентов за рубеж. Немецкий пароход «Обербургомистр Хакен», вышедший из Петрограда 29 сентября 1922 года, имел на борту: философов Николая Бердяева, Семена Франка, Михаила Ильина (Осоргина), Михаила Новикова, Николая Цветкова и других. Эти имена с трудом можно было назвать малозначимыми – во всяком случае, в интеллигентских кругах они были широко известны.

Второй немецкий пароход «Пруссия», вышедший из Петрограда 16 ноября, увозил с собой философов Николая Лосского, Льва Карсавина (позже он преподавал в Германии, Франции, Литве), Ивана Лапшина – автора многих книг, переводов, статей в словаре Брокгауза и Ефрона, а также профессоров университетов, студентов и других представителей интеллигенции.

Основной географической линией эмиграции первое время оставалась Германия. Позже, когда к власти пришли национал-социалисты, русская интеллигенция в большинстве своем оказалась в Париже.

Многие из этих людей и до ссылки подвергались бесконечным арестам, запугиваниям. В их числе и Николай Бердяев, которого впервые препроводили на Лубянку за несколько лет до изгнания по подозрению в участии в контрправительственной организации. Оговоривший его «свидетель» даже не знал, как Бердяева зовут, и величал его по очереди то Иваном Николаевичем, то Николаем Ивановичем. Допрашивал Бердяева сам создатель ЧК, о котором философ впоследствии отзывался так: «Дзержинский произвел на меня впечатление человека вполне убежденного и искреннего. Это был фанатик... В нем было что-то жуткое... В прошлом он хотел стать католическим монахом, и свою фанатическую веру он перенес на коммунизм». После допроса Бердяева отвезли домой и ненадолго оставили в покое – в то время из стен здания на Лубянки еще можно было выйти живым. Однако в 1922 году арестовали вновь. «Когда мне сказали, что меня высылают, у меня сделалась тоска, — говорил Бердяев. — Я не хотел эмигрировать, и у меня было отталкивание от эмиграции, с которой я не хотел слиться. Но вместе с тем было чувство, что я попаду в более свободный мир и смогу дышать более свободным воздухом».

После отъезда Бердяев сначала жил в Берлине, затем – как многие другие – переехал в Париж, где принимал участие в развитии Русского студенческого христианского движения. Николай Александрович много писал и был редактором журнала «Путь», участвовал в европейском философском процессе. Последние годы жизни Бердяев провел в Кламаре, где владел домом и устраивал воскресные чаепития с друзьями. Здесь он наконец обрел свой «воздух» – в его доме можно было говорить обо всем и высказывать самые противоположные мнения.

Михаил Андреевич Осоргин, помимо Берлина и Парижа, успел пожить и в Италии. Писатель сохранял советское гражданство до 1937 года в надежде вернуться на родину. Его первый роман «Сивцев Вражек» в 1930 году был переведен на английский и стал в США книгой месяца.

Скитались по Европе и другие пассажиры «Философского парохода»: Александр Кизеветтер, профессор русской истории и председатель Русского исторического общества, окончил жизнь в Праге; Семен Франк провел последние годы в Лондоне, куда эмигрировал из Франции; Иван Ильин, профессор в Русском научном институте в Берлине, в 1934 году был уволен с работы и преследовался гестапо. В Швейцарии, в пригороде Цюриха он вел научную работу до конца своих дней. Именно от таких «незначительных элементов» избавилась страна Советов…

В августе 2003-го в Стамбуле состоялся конгресс «Философия лицом к глобальным проблемам». Лайнер, на котором путешествовали участники мероприятия, в память от событиях 1922 года назвали «Философским». В том же году в Петербурге, на набережной лейтенанта Шмидта, была установлена памятная плита. И теперь лишь стройный ряд букв, высеченных на темно-красном граните, напоминает о том, что именно отсюда почти век назад отбыл пароход, лишивший родины верхушку русской интеллигенции…


20 февраля 2011


Последние публикации

Выбор читателей

Сергей Леонов
116592
Сергей Леонов
95640
Владислав Фирсов
90814
Виктор Фишман
77667
Борис Ходоровский
68796
Богдан Виноградов
55220
Дмитрий Митюрин
44680
Татьяна Алексеева
40586
Сергей Леонов
39469
Роман Данилко
37506
Светлана Белоусова
35729
Александр Егоров
34931
Борис Кронер
34535
Наталья Дементьева
33252
Наталья Матвеева
33120
Борис Ходоровский
31999