Былинки с обочины столетия. Часть 1
АНЕКДОТЪ
«Секретные материалы 20 века» №25(437), 2015
Былинки с обочины столетия. Часть 1
Олег Дзюба
журналист
Москва
280
Былинки с обочины столетия. Часть 1
Александр Керенский. 1917 год

Каждый исторический деятель оставляет за собой шлейф воспоминаний – теплых, гневных, ироничных. Ироничные читаются легче всего и оставляют самое приятное послевкусие, особенно, когда речь идет о таком не перегруженным светлыми событиями веке как 20-й.

КЕМ БЫЛ, КЕМ СТАЛ…

Премьер Временного правительства Александр Керенский после свержения и бегства из Петрограда обосновался в Нью-Йорке. Бывшему министру-председателю жилось весьма небогато. Скудный долларовый ручеек притекал к нему разве что благодаря чтению лекций, с которыми последний лидер дооктябрьской России время от времени выступал в университетах США. Одно из последних в жизни Александра Федоровича приглашений пришло из калифорнийского университета Де Анза. Лекции прошли с успехом, и попечители университета пригласили Керенского провести конец недели в студенческом кампусе.

Профессор Рокитянский, с легкой руки которого престарелый российский экс-политик и попал в Калифорнию, показал гостю апартаменты и пригласил на прогулку перед званым ужином. Едва они вышли на аллею за студенческим городком, как впереди появился всадник. Подскакав вплотную, он остановил коня и отдал Керенскому честь. Александр Федорович мрачно посмотрел ему вслед и признался Рокитянскому, что точно такая же сцена имела место и накануне.

– О, не удивляйтесь, – сказал историк. – Это же граф Милорадович!

Я хорошо знаю его. Он преподает богатым дамам верховую езду. Думаю, что он искренно хотел поприветствовать вас как главнокомандующего русской армией!

– А вы не могли бы попросить графа впредь воздержаться от подобных жестов, – недовольно сказал Керенский.

– Разумеется, но вы рискуете оскорбить Милорадовича в лучших чувствах.

– Скажите ему как можно мягче, что я очень признателен человеку, не забывшему времена, когда Керенский был ВСЕМ, но хотел бы обойтись без напоминаний о том, что сегодня стал НИКЕМ!

СЛАДОСТЬ ДЖИНСОВЫХ ВОСПОМИНАНИЙ

Камчатский большевик Ларин прошел обычным для ниспровергателей прошлого скорбным путем из грязи к власти, от власти в сибирский лагерь, а потом вместе с другими уцелевшими попал на «заслуженный отдых» от пережитого.

К полувековому юбилею революции, которую Иван Емельянович утверждал на Камчатке, он доживал свой беспокойный век в подмосковном Подольске и был по возрасту, как и по разуму, весьма дряхл. Свершения 1917 года его мало занимали и о всемирной республике Советов он явно уже не вспоминал.

Мой приход застал его как раз за переписыванием набело заявления на имя Брежнева с просьбой поселить Ларина с супругой на оставшиеся месяцы или годы в одну из престижных по тем временам богаделен для персональных пенсионеров союзного значения.

Мечтой таких вот ветеранов первой категории был тогда партийный дом для престарелых в Переделкино. Заслуги второй степени могли привести их обладателя в сходное, но попроще заведение в Кузьминках, но этого исхода он почему-то побаивался, постоянно повторяя: «Лучше под забором умереть, лучше под забором».

Все мои попытки разговорить его о захвате большевиками власти на Камчатке разбивались о непонятную эту фразу, подобно волнам империализма, которые, как выразился Сталин, бессильно бились о могучий утес первой в мире страны социализма. На втором часу бесплодных расспросов я готов был уже бессильно опустить руки и задуматься в основном над тем, чем заменить явно ускользавшую тему, ради которой я с Камчатки к Ларину и прилетел. Командировка представлялась провальной, а в этом печальном случае пришлось бы самому расплачиваться за авиабилет в два конца, что равнялось тогда моей месячной зарплате.

Спасение пришло странно и внезапно. Ларин в очередной раз с тоской глянул на свое заявление, где, кроме всего прочего, говорилось о заслугах по налаживанию внешней торговли Дальнего Востока, потом вдруг схватил меня старческими, но цепкими пальцами за полу джинсовой куртки, а другой ладонью как-то ностальгически провел по самим джинсам в районе коленки: «Такие, точно такие штаны нам Свенсон за пушнину и рыбу привозил, – с восторгом прошептал он, – целую шхуну пригнал. Весь город одели и на материк отправляли!»

Сладость джинсовых воспоминаний эликсиру вечной молодости была подобна. Ларин складно и почти не запинаясь поведал о суровом детстве, о разгоне рабочей демонстрации во Владивостоке и еще о многом из того, в чем непременно следовало просветить широкие читательские массы в день революционного юбилея.

А вот к джинсам он возвращаться уже не хотел, хотя с высоты прожитых мной с той поры лет это комичное воспоминание ценнее всего остального. Выходило, что скудное население Камчатки первым открыло джинсовую эру на просторах Евразии!

Знаменитый на Тихом океане калифорнийский купец Свенсон, конечно, и с Чукоткой торговал, но первый рейс сезона он совершал все же на Камчатку, поскольку к Беринговому проливу в апреле шхуна пробиться еще не могла. Благодаря этому негоцианту джинсы в российскую жизнь впервые и вошли. Так что состарившиеся ныне московские стиляги, перекупавшие искомые штаны у иностранцев возле «Метрополя» и «Националя» после ХХ съезда КПСС, когда за несанкционированные контакты уже не сажали, опоздали с внедрением моды на четыре десятка лет. Не всегда же Москве в локомотивах прогресса раскатывать, надо и заслуги дальних окраин признавать!

От того же Ларина я узнал, что при батюшке-царе в Америку с Камчатки уплыть никакой проблемы не было. Разного рода народ без труда за Тихий океан перебирался. Одни за счастьем, другие подработать, а политссыльные до Февральской революции в бега ударялись через Аляску или Калифорнию, потом через Атлантику домой возвращались и в конце концов революцию сотворили, не ведая, куда она их заведет.

При сходе на берег одна забота была – сто долларов предъявить. Немалые по тем временам деньги расценивались как первичный капитал, без него в Новый Свет не пускали. Потому беглецы и додумались несколько зеленых бумажек с портретами президентов на всю, так сказать, честную компанию запасать, по очереди их американцам показывать, а потом всякими ухищрениями обратно на борт передавать.

Довольно долго все это сходило с рук, но потом однажды сразу дюжина неудавшихся эмигрантов обратно к камчатским вулканам на том же пароходе вернулась. Этим иммиграционный чиновник поглазастей попался, заподозрил что-то и принялся при появлении нового кандидата в граждане Северо-Американских Соединенных Штатов тайком карандашные пометки на банкнотах оставлять и номера сличать. Очередного предъявителя полисмены сразу уводили в сторонку, а потом загнали всех неудачников на тот же пароход и отправили обратно. Пришлось им через Владивосток по Транссибирской магистрали на запад шкандыбать. Кое-кто в джинсах от Свенсона до самого Кремля добрался и на врангелевский фронт в них же уходил, а потом и в Турцию от новой жизни сбегал. Ткань-то была покрепче нынешней. Тогда к хлопку джутовую нить добавляли, чтобы материя не расползалась. Это теперь в обществе потребления из чего попало джинсу ткут, чтобы новые штаны с заклепками поскорее понадобились.

А в Америку за сотню долларов ныне уже не попасть… Другое время, другие цены…

ЗНАЧОК ДЛЯ АКЫНА

Казахского акына Джамбула Джабаева за границами его независимой ныне родины начисто позабыли. Сохранился в Санкт-Петербурге, правда, переулок Джамбула. Звучит изредка песня Розенбаума с упоминанием о знаменитом некогда стихотворном послании степного «барда» к блокадникам «Ленинградцы, дети мои». Вот, наверное, и все. Зато дома официальная признательность потомков налицо. Облик акына канонизирован и непорочен. Даже и не верится, что на алма-атинских танцульках когда-то исполняли на мотив армстронговского «Сан-Луи»:

«Джамбул Джабаев из гроба встал,
Свою домбру на саксофон сменял!»

Впрочем, сам Джамбул при жизни откалывал и не такие коленца.

И совсем не грех припомнить нехрестоматийную историю про официального классика… Сноровку общения с сильными мира сего Джамбул отточил еще в молодости. Не было в степи бая, который рискнул бы не пригласить акына к праздничному угощению. Ссориться с ним мало кто рисковал, ибо песни острослова разлетались по всем аулам и ославленному Джамбулом правителю не укрыться было от скрытого, а порой и явного злословия своих подданных.

После Великого Октября к пиршественной миссии певца добавилась еще и президиумная повинность. Ни одно мало-мальски заметное в Алма-Ате собрание или совещание не проходило без появления легендарного аксакала за алым сукном стола.

Торжества обычно не обходились без попутных подношений, и белобородый старец в конце концов настолько привык к неизбежности подарков и наград, что постепенно разучился возвращаться в парадную юрту с пустыми руками.

В ту предвоенную пору каждому полагалось уметь без промаха поражать пулями мишени. Для поголовного обучения азам меткости учредили весьма почетное звание «Ворошиловский стрелок», в подтверждение которого выдавался увесистый бронзовый значок.

На огневые рубежи валил и стар и млад. Палить в далекое мишенное яблочко довелось даже приме-балерине Большого театра Ольге Лепешинской и знаменитому дирижеру Самуилу Самосуду.

Заветными значками награждали на высшем из местных уровней, нередко подгадывая вручение к праздничным датам. На одном из подобных событий оказался и Джамбул.

…Стоило партлидеру республики взяться за вручение значков, как старец оживился и даже отодвинулся от стола, явно готовясь выйти на раздачу. Очередь до него, однако же, не дошла, и разобиженный акын в перерыве потребовал немедленно отвезти его под войлочный свод юрты, напрочь игнорируя напоминания о предстоящем концерте, во время которого ему предстояло тряхнуть стариной.

Отчаявшийся уговорить Джамбула нарком культуры ринулся к первому секретарю казахстанского ЦК Левону Мирзояну с вестью об упрямстве Джамбула. Тот вышел из ложи за кулисы и спросил о поводе каприза.

– Всем ордена давали, – отвечал ему певец, – а меня позабыли.

– Тебе же месяц назад самый главный орден из Москвы привезли, – с укоризной сказал Мирзоян. – А этот значок только тем положен, кто умеет хорошо стрелять.

– А почему твой нарком командует акынами, а сам домбры в руках не держал, – не унимался аксакал.

– Вручу тебе такой «орден», Джамбул, – расхохотался Мирзоян. – Но уж извини, не сегодня. Я мог бы тебе свой отдать, но такую награду нужно прилюдно прикреплять, так что подожди другого праздника – и будет по-твоему...

Концерт прошел без осечек, но за неделю до нового торжества первого секретаря увели из кабинета люди в штатском, и ни одного значка он на своем веку больше никому не вручил. Ходили слухи, что его казнили прямо в цокольном этаже ЦК. Уж не знаю, сдавал ли исполнитель приговора «ворошиловский» норматив или не успел в расстрельной круговерти выполнить патриотический долг.

В Мирзояна он, во всяком случае, не промахнулся.

После войны здание ЦК досталось университету, и в студенческие годы я не раз бывал в расстрельной комнатке, обернувшейся к шестидесятым годам тесноватой, сумрачной аудиторией, в которой меня и сокурсников тщетно обучали казахскому языку.

...Между тем акын в накладе не остался. За пару лет до «осечки» первого секретаря в его честь переименовали городок Аулие-Ата. После гибели Мирзояна название стерли с карт, перекрестив город в… Джамбул.

Вот и получилось, что нечаянный свой долг первый секретарь руспубликанского ЦК акыну заплатил сполна.


Читать далее   >


26 декабря 2015


Последние публикации

Выбор читателей

Сергей Леонов
91792
Сергей Леонов
85651
Виктор Фишман
73882
Борис Ходоровский
65508
Богдан Виноградов
52380
Дмитрий Митюрин
40952
Сергей Леонов
36408
Роман Данилко
34438
Александр Егоров
27761
Борис Кронер
27686
Татьяна Алексеева
26937
Светлана Белоусова
26721
Наталья Матвеева
25547
Светлана Белоусова
24173
Наталья Дементьева
24141